Почему не всё добро от Бога? «Заповеди зла» Дарьи Серп

Среди тем книги — Христос и социальные иерархии, благодать Божия и очередность клевания, обожение человека и бесчеловечные обряды и традиции (слава Богу, не христианские!), бросающие тень на само звание человека. Хлесткие и бойкие заголовки глав, провокационное название — всё это вполне разумные способы продвижения, которые Дарья, будь она десятка более робкого, конечно, сгладила бы. И не пришлось бы тогда книгу за свой счет издавать — но Серп на то и серп, что это непримиримое орудие. Его Дарья направляет против ницшеанства и традиционализма, которые с завидным постоянством перемалывают всё в удобоваримую, но отнюдь не безопасную муку из отрицательных смыслов вроде «бей своих, чтоб чужие боялись», «бей чужих, чтоб свои любили», «бей всех, Господь своих приберет».

С первых страниц книги автор рассуждает, что же привнес в мир Христос и остались ли современные христиане верны Его призывам. Опираясь на размышления антропологов и мыслителей типа Роберта Сапольски и Франса де Вааля, один из которых отрицает свободу воли, а второй утверждает, что нравственность имманентна человеку как биологическому существу, проходящему через горнило эволюции, Дарья с ними… соглашается. Определенная нравственность, жертвенность, сочувствие и способность к самоограничению как будто бы действительно встречаются в дикой животной жизни. Всё это вызвано иерархическим мышлением и цепочками доминирования, а также эволюционной логикой выживаемости поголовья. Иными словами, животные не делают сознательного выбора между добром и злом — для них то и другое естественно. Но делает ли такой выбор человек?

Иисус Христос, которого Дарья постоянно цитирует, на ее взгляд, предлагает человечеству сделать именно добровольный выбор между добром… и еще большим добром. То есть между любовью к своим (племени, семье, закону) и любовью ко всем в ее радикальной разновидности — любви к врагам. Однако первое добро, построенное на естественных племенных законах выживания в иерархии, неизбежно вынуждает сплачиваться против «других», «ибо и грешники любящих их любят» (Лк. 6:32). А чтобы пресечь злобу и вражду, любить нужно не только тех, кто может вернуть вам это чувство. «Но вы любите врагов ваших, и благотворите, и взаймы давайте, не ожидая ничего; и будет вам награда великая, и будете сынами Всевышнего; ибо Он благ и к неблагодарным и злым», — говорил Христос (Лк. 6:35), не предлагая хитроумных уловок типа разделения врагов на своих собственных и на врагов Отечества и церкви.

«Он учит “любви к врагам”, и именно эта парадоксальная заповедь кажется мне “специально человеческим” принципом добра. Это антиэволюционное добро. Неудобное ни тебе как “особи”, ни твоим детям, ни семье, ни вообще “своим”», — пишет Дарья, закладывая краеугольный камень своего бастиона. С него она и ведет борьбу со всем эволюционным и биологическим, на котором основаны древние принципы устройства человеческого общества.

Что же такого плохого в овеянном столетиями патриархальном жизненном укладе наших предков, светлый образ которого так любят рисовать равно христианские фундаменталисты и неоязычники? Да в общем-то, ничего — только подводных камней многовато. Вот детинушка с плугом идет за лошадкой, вот русокосая девица подносит ему крынку молока, вот босоногий мальчик гладит у их ног собачку. Вот тучи на горизонте, сабельный блеск — и уже детинушка переодет в кольчугу, а конь, освобожденный от полевых работ, радостно ржет и бьет копытом, предвкушая веселую битву. Воинская доблесть и честь — что может быть жертвенней и благородней? И, пожалуй, именно в рамках предложенного мной примитивного образа не столь принципиально, кто благословляет юношу на бой — языческий волхв или православный священник (да хоть речистый политрук!). Все эти священнодействия просто гармонизируют сознание воина, настраивая его на стоический и возвышенный лад, возводя оборонительную стену из славных предков или рисуя в его сознании заветные стены царства Божьего. А практически разницы как будто нет…

«Поэтому “традиционные ценности” (особенно “семейные” и “государственные”), на первый взгляд основанные на религии, на самом деле обычно все то же “биологическое” и “эволюционное добро”, регулирующее отношения в стае ради ее выживания. Именно ради выживания и продолжения рода, а не во имя счастья, любви или самосовершенствования. “Эти принципы дал нам Бог”, — гордо заявят фундаменталисты. “Эти принципы выработались в процессе эволюции”, — пожмут плечами биологи. И будут правы», — так характеризует этот парадокс Дарья.

Действительно: как жить, как наказывать, как воевать, как переходить из одной исторической формации в другую государству, объявляющему себя христианским? Тут уж два полюса: либо толстовский анархизм и духовное сопротивление политике любого строя, либо ницшеанское воспевание силы и доблести порыва к осуществлению воли к власти. Дарья Серп не склоняется ни к какой из этих крайностей, не отрицая ни государства, ни армии, но обильно полемизирует именно с ницшеанской.

Для тех, кто не знал или забыл, Фридрих Ницше не сводится к сакраментальной философеме про «умершего Бога» или подленькому «падающего подтолкни». Ницшеанский дух, каким его видит Дарья, — соблазнительная, сильная и яркая страсть, облаченная в слово, которая способна поколебать уверенность в привычном нам «жиденьком гуманизме». Ницше — действительно оппонент Льва Николаевича Толстого. Если наш граф предлагал во имя Христа избавиться от государства, а заодно и от Церкви, то германский мыслитель во имя государства, во имя иерархии во главе с правящим слоем просвещенных аристократов легко отказывается от Христа, кажущегося ему слабым, бессильным и потворствующем всему больному в человеке. Недаром в XX веке Ницше так полюбили нацисты.

Словом, книга Дарьи Серп — яркий образец острой и полемической христианской публицистики, которой в России стало в разы меньше после того, как одни авторы замолчали, а другие радикализировались и эмигрировали. И если богословский кругозор у молодого автора не столь обширен, сколь, скажем, у «протодиакона всея Руси», ныне признанного иноагентом, то резкость мысли, здоровый провокационный дух, будоражащий мысль и чувство читателя, какое-то надынтеллектуальное ощущение верности христианскому учению — вполне сопоставимые. А вот хамства, заносчивости, противопоставления себя своим Церкви и стране у Дарьи нет вовсе.

Что же до основного вопроса книги — как примирить животное с божественным в человеке, как понять, какое добро действительно от Бога, а какое есть проявление внутриерахического политеса, — то автор окончательного ответа не дает. И, конечно, одной книжкой тут не ответишь.

Хорошо и широко христианство, умеющее сочетать в себе стяжательство и нищенство, добротность и юродство, воинский дух и монашеский, не противопоставляя внутри себя эти разные человеческие грани, но выправляя их и направляя в сторону центра — ко Христу… Будем надеяться, что как-нибудь и биологическое добро с теологическим уживутся.