Скромное обаяние эпитафии. О стихах Виталия Лейбина

Уроженец Донецка, репортер от природы, Лейбин никак не мог остаться в стороне от болезненной раны, прошедшей по сердцу русского и украинского народа в 2014 году и начавшей обильно кровоточить в 2022-м. С 2014-го «Русский репортер» подробно и без прикрас освещал войну в Донбассе, называя главным виновником официальный Киев. За это Виталию Эдуардовичу в нарушение законов запретили въезд на Украину, включили в список скандального сайта «Миротворец», а затем объявили «поджигателем войны*». В 2019-м журналист, который давно живет в Москве, вышел из украинского гражданства и принял российское. Но и начало специальной военной операции, заставшее Лейбина в родном городе, он встретил критически, назвав «предательством России».

В феврале 2023-го Виталий опубликовал нашумевшие «20 тезисов про войну и мир»*, ставшие одной из немногих внятных попыток рассмотреть конфликт с точки зрения если не вечности, то хотя бы истории, а не только с позиций одной из сражающихся сторон. Такой русский патриотизм с антимилитаристическим лицом почти ни у кого не вызвал восторга, но автору удалось громко и честно заявить, что военная операция безвыигрышна как для России, так и для Украины.

Боль и сочувствие трудно выразить на языке журналистики — поэту это удается куда лучше. В 2020-м издательство ОГИ выпустило сборник Лейбина «стихи для зинзивера», а в этом году военный* цикл и выборочные произведения из «зинзивера», дополненные новыми строками, вошли в аудиорелиз под скромным названием «Сборник стихотворений» (Издательство ОГИ и портал «Аудиостор»). Сорок пять минут и одна секунда чистой поэзии.

* * *

От стихотворений журналиста, рассудочного человека, склонного к уравновешенности суждений, ждешь… А чего, собственно? Если кто-то ожидает рифмованных репортажей или поэтизированной политической агитации пополам с циничным всеведением, он ошибается. Поэзия представляется Виталию Лейбину некой отдушиной для человека, занятого в производстве серьезных и содержательных текстов. Кто знаком с его поэтической манерой, может ждать продолжения полуобэриутского, полуконцептуалистского изобретательного потока. И действительно: в новом аудиосборнике щедро представлены некая милая нескладность, отход от классической строфы и постоянное возвращение к ней, упор на парадоксальность образов и комическую игру слов и смыслов, юмор и светлая грусть. Но хармсовская строфа и поэтика абсурда как будто уступают место верлибру, нарастает степень горечи, изумления и, возможно, разочарования в мире. Отсюда — и сентиментальные мотивы, и мощь высказывания, в котором скорбь и мудрость автора переворачивают если не мир вокруг, то разум и сердце читателя. Поэтический поток приходится ставить на паузу — что, конечно, сложнее, чем поднять глаза от строчки, но компенсируется неброской, слегка не от мира сего, но все же близкой и душевной чтецкой манерой автора.

Да, в какой-то милой косноязычности и сентиментальной нежности (а поэт, по мнению человека-индиго Гордея Петрика, «должен сентиментализироваться из года в год, это важно») у Виталия вдруг начинают проступать строчки пронзительные и пугающе мудрые. «что есть грех? ничего, только то, что мы есть, остальное — подарок к рождению бога», — почти с изумлением вымолвит автор. И дальше — снова милое, привычное слуху «бубубу», котофеи, детские сандалии и пятнышки на носу. То ли это самоирония, то ли чередование высокого орфического начала со сниженным, скоморошьим, — но практически в каждом стихотворении из шепота повседневности, шарканья и кряхтенья, отголосков уличного шума и голосов других поэтов вдруг прорезается собственный глас:

«только в безумии, изгнанные на станцию дно
мы вспоминаем правду о нашем рождении сквозь мысль
о том, что это не так уж и важно, кто и когда умрет,
а важно, что ты рядом и я тебя очень люблю и скучаю».

Это окончание первого стихотворения «станция дно». Символы разных эпох сплетаются в скорбный и причудливый гимн, воспевающий бессмертие на фоне остро переживаемой утраты. Ударная первая строка «корабль уродов прибывает к станции дно» уже очерчивает нешуточный образный размах автора. Тут и рембовский «пьяный корабль», и собственно «корабль уродов» как уютный ковчег спасения всякой нонконформисткой твари, воспетый гребенщиковским** тенорком в ранних 90-х, да и пресловутый «пароход современности» футуристов, с которого кого только не сбрасывали в кипящую волнами Лету. Станция же Дно, находящаяся в Псковской области, отсылает и к отречению государя Николая II от престола, и к скоропостижной кончине Льва Толстого на станции Астапово Липецкой области.

На станции Дно «…уже нет моря, но есть трилобиты и пенсионеры». Древний воздух этого воображаемого лимба переполнен мудрецами и великими смертными. «что же делать если и правда мы все смертны?» Рецепт автора мудр, как софистический прием змия, и прост, как порхание голубя: «будем жить как будто ничего не происходит, времени нет старость бывает только у стариков, а смерть у мертвецов». Мы просто не будем, как мертвецы, холодны и равнодушны. Будем живы и восторженны, как вечные дети, — однако не в духе современного «питерпэнства» цифровых кидалтов, а в истинном смысле не уверенных до конца, но отчаянно верующих людей.

* * *

Возможно, средоточием «как-детскости» Лейбина, ярким примером его светлой, полной юмора нежности и парадоксального, смелого поэтического богосл(а)вия можно назвать небольшой цикл из семи рождественских стихотворений. Удивительный калейдоскоп из детских утренников с врывающимися в театр омоновцами, духом Венедикта Ерофеева, волхвами и овцами и «Богом в образе младенца» словно напрашивается на экранизацию или постановку в «модернистском» столичном приходе. «когда у тебя рождается бог, ты оказываешься взрослей вселенной», — парадоксальные образы и сравнения сближают частичку божественного в каждом невинном младенце с Самим Богом. 

«…он закричал.
ты его взяла — сокровище — и приложила к груди,
смерть отступила, всё еще впереди».

Неслучайна двусмысленность последних строчек: что, собственно, впереди, «всё» или «смерть»? Или смерть это и есть всё, что впереди? С рождественским циклом в аудиосборнике вплотную соседствует цикл «пасха той войны 2022»*, написанный под впечатлением от первого года СВО.

СПЕЦОПЕРАЦИЯ. СТОРОННИК И ПРОТИВНИК (Разумовский, Лейбин) //12 сцена

Быть как дети по Лейбину — это не осуждать. Склонность к осуждению, к пафосу обвинений или проклятий — одновременно и очень детская черта, и очень взрослая. Через осуждение дети «вырастают» над себе подобными, самоутверждаются и «взрослеют»; взрослый же человек, позволяющий себе огульные и категоричные фразы осуждающего характера, производит впечатление инфантильного. Способность не переходить на личность и не произносить высокомерных запальчивых фраз — вот признак и по-настоящему взрослого, и в то же время не до конца проявленного в своей позиции человека. Удивительное свойство лирического героя и, видимо, автора — воздерживаться от осуждения, от пафоса и резких, безвозвратных формулировок, при этом не избегая острых тем и неудобных вопросов.

«война* никому не нужна, это же абсурд,
все проиграли, кроме тех, кто и так помер».

* * *

Поэзия Виталия Лейбина во всех смыслах живая и теплая. И хотя он сам говорит, что, веруя в Бога, не принадлежит ни к одной религии, его вполне можно назвать христианским поэтом. Потому что в центре внимания — вопросы прощения и смысла страдания, хрупкости красоты, любви и жизни. От милого иронического юродства в духе Кибирова с его «наш-то на ослике цок да цок» Лейбин переходит к масштабному переживанию светлой трагедии жизни как полного страданий и разочарований, но вместе с тем любви и радости пути «к тому, которого нет». Пронзительная история о вечном круговороте служения и милосердия, идущего от Бога к людям и от людей через ближнего к Богу, описана в стихотворении «21.02». Это одно из стихотворений цикла «пасха той войны 2022»*, где драматизм и сердечная боль позволяют тексту выйти на невероятный уровень правды и угловатой, резкой красоты. Некоторая художественное неровность становится маркером искренности и подлинности.

«господи, помилуй донецк —
неловкий, грубый, родной, затертый»,

— ударное начало, очень точное и практически песенное, сменяется как бы спазмом, контузией от подразумевающегося разрыва: 

«в расщелинах ада советс-
-кого в шахтах, где души спёрты». 

Нельзя сказать, что эти «спёртые души» так же хороши и точны, как начало, но и ровно, обдуманно сочинять по горячим следам многочисленных трагедий — дело невозможное. Это и есть особенность военного* цикла, а еще — внимательность к человеческой истории, репортерская точность в деталях движений души и способность передать трудные, взаимоисключающие состояния через поэтический язык.

Наверное, полный отчаянной любви и горечи монолог донецкой девушки Тани «12.03» может послужить ярким примером противоречивой, раненой и в какой-то мере контуженной любви автора к безвинно страдающим — то есть ко всем людям:

«и ты уезжай, уходи, придурок,
хоть к врагу, хоть в дыру, в израиль,
только живи уже! умирать задрали.
дома в банке лежит еще твой окурок».

* * *

Помимо двух поэтических циклов в аудиосборнике есть большое количество новых и разнообразнейших по вкусу стихотворений. И юмористические «новые похождения одиссея», «космическая любовь», «осколки вычеркнутых строчек» с блестящими отрывками в духе: «на земле немного мест где никто — себя — не ест», — или: «бесы — снабжают нас мыслями они и есть мысли», — или: «глупо думать о деньгах в самый момент умирания то есть всегда». И трогательные «сандалии», «дом», «уходи не могу», посвященные радостям и превратностям семейной жизни.

А в последнем стихотворении «(не)скромная эпитафия», которое в одной из итераций дает название всему сборнику (что уж говорить, результирующее — хоть и весьма преждевременно), автор выносит приговор самому себе, мастерски пародируя и Exegi monumentum классиков высокого штиля, и знаменитый горечно-ернический шедевр Маяковского, его предсмертную записку с «исперченным инцидентом» и «начатыми стихами».

«ни разу не смог долюбить, но с утра
он так обнимал и супругу, и дочку,
так тихо шептал им, что книга утрат
тогда иногда сокращалась (до точки)». 

Конечно, от величия совершенных форм классиков и громогласного трибуна революции Лейбин отличается намеренно тихим, небезупречным, но очень настоящим, биологически осмысленным языком (как-никак окончил биофак МГУ). Это язык живой и ищущий, на котором можно вести вдумчивую и спокойную беседу, перемежая разговор смехом и любовными всхлипами. А что еще нужно для поэзии, как не эта удивительная внутренняя авторская свобода «носить, что хочется»?

«Таков поэт: как Аквилон
Что хочет, то и носит он», —

писал Александр Сергеевич Пушкин, подразумевая свободу выражения мыслей, эмоций и прозрений, которыми будут обладать поэты будущего. В том числе — и Виталий Лейбин.

* Согласно официальной позиции Роскомнадзора, специальная военная операция на Украине не является «нападением, вторжением либо объявлением войны»

** Борис Борисович Гребенщиков включен Министерством юстиции Российской Федерации в реестр иностранных агентов