Выпускник МГУ диакон Николай Серебряков: Университет учит проверять и перепроверять

Геолог с 13 лет

— Отец Николай, вы поступали в университет в 1991 году, когда Советский Союз трещал по швам и профессия геолога перестала выглядеть романтичной. Почему вы всё-таки выбрали геологический факультет?

— Причина довольно проста: мои родители — геологи, они окончили Московский университет в середине 1960-х годов. Мой отец умер, когда мне было всего три года, и с тех пор моя жизнь связана с памятью о нем. У нас дома была полочка с образцами минералов — отец привез их из экспедиций, и с детства я любил их рассматривать. Уже в школьные годы я начал заниматься геологией: с 13 лет учился на так называемом Школьном факультете Московского геологоразведочного института (ШФ МГРИ; тогда этот институт располагался в центре Москвы, рядом со старым зданием МГУ, в том числе — в корпусе, где сейчас находится геологический музей имени В. И. Вернадского). И поступление на геологический факультет стало вполне закономерным.

— Какими были годы вашей учебы в университете?

— Очень интересными, но и, конечно, очень непростыми. Страна переживала сложный период начала 1990-х. За несколько дней до начала моей учебы, в конце августа 1991 года, случился путч, и я, слушая новости по радио, даже думал, что на этом учеба закончилась, не успев начаться. А в декабре прекратил свое существование Советский Союз, и мы после первого курса ехали на крымскую геологическую практику уже в другое государство — на Украину. После второго курса, летом 1993-го, во время уральской петрографической практики нас застала денежная реформа: тогда надо было в крайне сжатые сроки поменять старые купюры на новые, и трое ходоков (в том числе я) от лица всей группы практикантов меняли деньги в городе Миассе. А осенью, в октябре 1993 года, в Москве произошел очередной политический кризис — с известным штурмом Белого дома.

Но в своей личной жизни я не слишком остро ощущал эти трудности. У нас была квартира в Москве, мама и старшая сестра работали, была дача с огородом, который нас кормил весь год, поэтому я мог заниматься только учебой.

Среди наших преподавателей было много ярких личностей. Некоторые из них учили еще моих родителей, кто-то даже был их одногруппником, а дети других их одногруппников учились со мной в одной группе. Так, моим близким другом во время учебы стал как раз сын друзей моих родителей по университету. Мне это преемство поколений всегда было дорого.

Если говорить непосредственно об учебе, то стоит отметить, что мы учились не только в Главном здании МГУ, где находится геологический факультет. Нам приходилось ходить в корпуса физического и химического факультетов, в гуманитарные корпуса. Там мы встречали разных преподавателей. Но больше всего, конечно, запомнились наши факультетские профессора. Николай Владимирович Короновский, который читал нам на первом курсе «Общую геологию» и во время лекций сходу рисовал мелом на доске различные геологические объекты, говоря при этом, что геолог должен уметь зарисовывать то, что видит. Академик Алексей Александрович Маракушев с его образным языком («эти точки на диаграмме как гуси сидят на одной линии»), помогающим донести до студентов все премудрости петрографии. Академик Вилен Андреевич Жариков, который часто приходил с чашечкой кофе на свои лекции по термодинамическим основам петрологии, Леонид Львович Перчук и многие другие (кстати, трое последних были учениками академика Дмитрия Сергеевича Коржинского, в лаборатории которого я потом работал 30 лет).

Самыми незабываемыми, конечно, были летние полевые учебные практики после первого и второго курсов. На нашем геохимическом отделении их было три: две общефакультетские — в Крыму, а сразу после второй крымской мы поехали на уже упомянутую петрографическую практику на Урал. Общий веселый студенческий быт (пусть и в тяжелых условиях развала страны), общее дело, прекрасная природа вокруг — всё это осталось яркой картиной в памяти. Правда, когда спустя 25 лет я провел всего лишь одну ночь на базе нашей крымской практики, то впечатления оказались, как говорится, не очень. Природа была всё так же прекрасна, но сам я стал другим и понял, что сейчас жить целый месяц в полуполевых условиях (душные фанерные домики и так далее) уже бы не смог. Тогда же, в молодости, всё воспринималось легко и просто.

— Были ли у вас любимые преподаватели?

— Были те, с которыми я довольно близко общался. Это, конечно, руководители моих курсовых и дипломной работ: Евгений Николаевич Граменицкий, специалист по экспериментальной петрологии, и Павел Юрьевич Плечов — сейчас он директор Минералогического музея имени А. Е. Ферсмана. Еще школьником я был с Павлом Юрьевичем три месяца в экспедиции в Хибинских горах (Кольский полуостров), когда сам он был еще молодым аспирантом. Поэтому неудивительно, что первые три курса в МГУ мои первые научные исследования также прошли под его руководством.

«Экстремальная катехизация» за неделю

— Вы крестились на втором курсе. Что повлияло на ваш приход к вере?

— Всё случилось благодаря двум моим ближайшим друзьям по Школьному факультету МГРИ. Когда я оканчивал первый курс в 1992 году, один из них вдруг неожиданно крестился, что меня тогда очень удивило и даже вызвало протест. Потом за ним крестился и второй. При этом они, как все неофиты, не скрывали своей веры и открыто со всеми обсуждали религиозные вопросы. Слушая их разговоры, я и сам стал задумываться над темой веры, тем более что в своем вполне советском детстве я всё же иногда (в основном через продукты антирелигиозной пропаганды) соприкасался с церковными реалиями, и они меня уже тогда почему-то привлекали. Так, у нас на даче валялась какая-то атеистическая брошюрка, которую я даже не читал, но зато на ее обложке впервые увидел изображение кадила — и запомнил это. Или дома была известная книжка комиксов «Сотворение мира» Жана Эффеля, которую я мог бесконечно рассматривать и в итоге, не читая самой Библии, неплохо знал содержание первых трех глав книги Бытия. Наконец, как-то летом в деревне в середине 1980-х годов мы с мальчишками забрались в полуразрушенный храм, и оказавшись там, я почувствовал что-то особенное и важное, что потом не мог забыть. Так что через несколько лет слова моих друзей ложились на уже в какой-то мере подготовленную почву.

А потом, в конце января 1993 года, случилась поездка в Казахстан во время студенческих каникул — мы с моим другом и его женой поехали за минералогическими образцами на одно месторождение. И там сразу же начались приключения. Едва мы приехали на поезде на станцию Тобол и положили на вокзале вещи, прямо возле вокзала на нас с другом напали местные подростки (человек шесть-семь) и сильно избили. Хорошо, что мы были одеты в зимнюю толстую одежду, поэтому пострадали только лица, которые сильно распухли и стали как один большой синяк, а глаза заплыли (что тогда нас почему-то сильно веселило). Но благодаря этому нас стала опекать местная милиция, а также родители тех подростков, которые испугались, что их детей накажут. Нас бесплатно доставили на рудник, а потом, когда надо было уезжать домой, послали за нами машину. Однако погода в казахстанской степи зимой сурова и непредсказуема, и в день отъезда буран завалил снегом дорогу на рудник, поэтому посланный за нами «КамАЗ» застрял по дороге. И лишь на следующий день вторая машина нас всё-таки смогла забрать на станцию. Понятно, что наши билеты на поезд пропали, но тут снова нам помогли родители подростков, сумев достать новые билеты.

Но главное — то, что было на самом руднике. Всё время, пока мы там жили (в небольшой каморке без окон), мои друзья каждый день вслух читали утренние и вечерние молитвы, пели некоторые песнопения, читали Евангелие и обсуждали его. Сначала я просто сидел в стороне или притворялся, что спал, но очень сложно это делать в комнате 3х3 метра, когда рядом идет такая активная жизнь. Поэтому волей-неволей я сам присоединился к этому процессу, хотя, конечно, поначалу ничего не понимал. Кстати, тогда же, уже возвращаясь на поезде в Москву, я прочитал, причем с большим интересом, свою первую христианскую книгу — «Письма Баламута» Клайва Льюиса, которая меня поразила некоторыми описаниями, так как они очень соответствовали моим тогдашним внутренним ощущениям и размышлениям.

И вот после недели такой «насильной» и весьма экстремальной катехизации я решил креститься. Мой друг повез меня 8 марта к известному старцу того времени — протоиерею Николаю Гурьянову на остров Залит в Псковской области, где сам до этого уже был. Идея была, конечно, красивой: крестить Николая в храме святителя Николая у старца Николая. Но, видимо, такая красота для меня была тогда излишней, поэтому отец Николай сказал: «Нет, слишком холодно. Поезжай креститься в Москву». Я воспринял это как некую проверку и в итоге, через три дня, 11 марта 1993 года крестился в храме великомученика Феодора Стратилата на Антиохийском подворье на Чистых прудах. В общем, всё прошло с приключениями, как и положено геологу.

— В 1990-е ведь крестилось очень много взрослых людей?

— Конечно. После празднования Крещения Руси в 1988 году и особенно с момента распада Союза Церковь получила долгожданную свободу. Люди, к тому времени уставшие от советской идеологии и с волнением переживавшие катаклизмы, произошедшие в России в начале 1990-х, стали искать новые смыслы и цели. Именно в Церкви многие увидели источник этих смыслов и пришли к вере.

Кстати, тогда не только Православная Церковь могла привлечь ищущих. Ведь с объявлением свободы в стране из подполья вышли многие религиозные сообщества. Более того, из-за рубежа стали проникать многочисленные религиозные и псевдорелигиозные секты: муниты, саентологи («Всемирный институт саентологических предприятий» и «Библиотека Л. Рона Хаббарда» признаны в России нежелательными организациями — «ТД»), иеговисты («Свидетели Иеговы» признаны в России экстремистской организацией, ее деятельность запрещена — «ТД»). К ним присоединились и доморощенные организации типа «Богородичного центра» или «Белого Братства». Очень хорошо помню, как в 1993 году прямо среди учебного дня в клубной части Главного здания МГУ студентов, идущих с пары на пару, встречали представители протестантской секты «Церковь Христа» (по виду такие же студенты), дарили какие-то сувениры и зазывали на свои собрания. А если же ты говорил им, что ты и так христианин (я тогда еще думал, что все христиане одинаковые) и ходишь в церковь, тогда они звали человека постарше и говорили что-то типа такого: «Познакомься, вот доктор Майкл, американец, ученый. Он знает всё про историю Церкви. Он говорит, что в древности, в апостольские времена, Церковь была совершенно другая, не как у вас, православных, а как у нас. Поэтому приходи к нам». Или же один мой однокурсник (и также на втором курсе) попал в «Богородичный центр». Это выяснилось на второй крымской практике, когда он стал на виду у всех, стоя между упомянутыми фанерными домиками, петь псалмы, но, главное, еще и ничего не есть в нашей столовой, кроме сухофруктов из компота. В итоге в середине практики его увезли в больницу с язвой желудка. К счастью, после этого он, как говорили, ушел из секты. В общем, было огромное количество мест, куда можно было пойти, и слава Богу, что я попал туда, куда надо.

Работа, диссертация и новая учеба

— После университета вы не устроились в какую-нибудь сырьевую компанию, где были высокие зарплаты, а стали заниматься наукой в Институте геологии рудных месторождений, петрографии, минералогии и геохимии РАН. С чем связан такой выбор?

— Знаете, мне во время обучения в университете стала интересна именно чистая наука, а конкретно петрология — наука о горных породах, ей я и хотел заниматься (что потом и делал на протяжении многих лет). Мне не нужно было кормить семью, которой тогда у меня еще не было, или зарабатывать на квартиру, которая у меня, как москвича, была, поэтому я вполне мог жить на минимальную зарплату, которую платили в Академии наук младшему научному сотруднику во второй половине 1990-х, и это было нормально. К тому же в самом конце обучения в университете меня неожиданно благословили поступать в Православный Свято-Тихоновский богословский институт (будущий Православный Свято-Тихоновский гуманитарный университет), а соединять эту учебу с жестким графиком работы на серьезном геологическом производстве вряд ли было бы возможно. А вот жизнь в академическом институте была в то время более свободной.

— А кто вас благословил и что было дальше?

— Благословил один старый и известный в то время священник, к которому я иногда ходил на исповедь — протоиерей Василий Швец. Конечно, от идеи поступления еще в один вуз я был совсем не в восторге. Только оканчиваю университет — и сразу куда-то еще идти учиться?! Тем более, от знакомых я уже слышал, что в ПСТБИ серьезная учебная нагрузка. Однако ослушаться благословения я не мог. Решил поступать на вечернее отделение, но из-за геологических поездок пропустил летом подачу документов и вступительные экзамены, так что смог поступить только на заочное отделение — там экзамены были в сентябре. Правда, после благополучного поступления сразу же в учебной части института договорился (тогда всё было просто, по-домашнему), что буду всё же учиться как вечерник, хоть и начну с октября, с отставанием на месяц. Но уже в ноябре понял, что вообще не тяну: не понимаю, о чем говорят, ничего не успеваю. Тогда я подошел к руководителю учебной части, и она снова пошла мне навстречу, предложив просто прийти через год и с сентября начать учиться на первом курсе. Понятно, с какой радостью я это услышал. И вот в сентябре 1997 года я наконец-то начал учиться.

— Одновременно с учебой в ПСТБИ вы написали и защитили кандидатскую диссертацию по геологии. Как вам это удалось?

— Защитился я всё же после окончания института, уже в 2004 году, и лишь материал для диссертации собирал во время учебы. Но, конечно, всё сложилось удивительным образом. Большое счастье, что в Институте геологии рудных месторождений я попал в лабораторию академика Коржинского (1899–1983), где во второй половине 1990-х и начале 2000-х годов еще работали его непосредственные ученики. Лабораторию отличало, в том числе, доброжелательное отношение к молодым специалистам. Там буквально нянчились с ними, старались, чтобы у них всё было хорошо. Я пришел в лабораторию как стажер-исследователь, а потом стал соискателем. Мой руководитель, заведующий лабораторией, доктор геолого‑минералогических наук Владимир Леонидович Русинов (1935–2007) создал все условия, чтобы я мог спокойно заниматься диссертацией. На последнем этапе (в 2003–2004 гг.), когда надо было уже писать сам текст диссертации, я полгода вообще не ходил в институт — только сидел дома и непрерывно работал. Только благодаря этому я и смог написать и защитить диссертацию.

Четыре взгляда на религию и науку

— Вы давно занимаетесь проблемами диалога науки и религии. С чего начался интерес к этой теме?

— Сейчас я стараюсь уже не заниматься этой проблематикой, но, действительно, около 30 лет был основательно погружен в тему. Для меня это было опять же вполне естественным: когда я крестился, у меня сразу как у студента-геолога возник вопрос, как же соотносится библейский рассказ о творении мира и человека с научными представлениями о происхождении Вселенной. Поэтому я стал искать хоть какую-то литературу, которой тогда было еще очень мало. Как раз в 1994 году был опубликована первая в постсоветской России книга на эту тему — работа протоиерея Стефана Ляшевского (правда, сама книга написана еще в 1946 году). Но эта книга меня не очень удовлетворила. Я стал искать дальше, и даже пошел в Синодальную библиотеку в Андреевском монастыре, где мне нашли некоторые дореволюционные издания. В дальнейшем я старался следить за всеми новыми работами по этой теме, выходящими у нас в стране.

Уже учась в ПСТБИ (видимо, на третьем курсе), я как-то увидел на стене института объявление, что у нас, оказывается, есть семинар «Наука и вера», которым руководил (и до сих пор руководит) тогда еще заместитель декана миссионерского факультета, доктор физико-математических наук, профессор Андрей Борисович Ефимов. Естественно, я пошел туда — и в дальнейшем стал постоянным участником и даже секретарем этого семинара. Именно под руководством Андрея Борисовича в 2002 году я написал выпускную дипломную работу по проблеме Шестоднева.

Окончив ПСТБИ, я еще многие годы продолжал заниматься темой Шестоднева, в том числе участвуя в нашем семинаре «Наука и вера», в различных конференциях и круглых столах, проводя курсы в ПСТГУ о взаимоотношении христианства и науки, а также опубликовав по этой теме чуть более десятка статей. Лишь с недавнего времени я стал отходить от этого: всё, что мог, я сказал в своих статьях и докладах, пусть теперь этим занимаются более умные люди. Данная проблема — очень сложная и неоднозначная. Неудивительно поэтому, что наша Церковь до сих пор не утвердила какой-либо один из имеющихся вариантов ее решения А так как тема волнует многих людей, то, конечно, надо действовать предельно осторожно. Хотя самая горячая фаза обсуждения пришлась на конец 1990-х — 2000-е годы: сейчас всё спокойнее. Но всё равно вызов до сих пор есть, поэтому и работа в Церкви по решению этой проблемы не прекращается.

— А какие есть основные взгляды в Церкви на соотнесение библейского рассказа с наукой?

— Сейчас, если несколько обобщать, имеются четыре основные точки зрения на соотношение Шестоднева и науки. Первая точка зрения очень распространена на Западе, но и у нас есть много ее сторонников. Суть ее в том, что наука и религия между собой никак не пересекаются: у них разные объекты изучения, цели, методы и языки. Человек может заниматься наукой и при этом молиться Богу, однако это две совершенно различные сферы его деятельности, которые друг с другом практически никак не взаимодействуют. Поэтому и проблемы соотнесения библейского рассказа о творении мира с научными представлениями (которая является лишь частной проблемой взаимоотношения религии и науки) как таковой нет. Наука изучает и описывает законы и историю мироздания своим строгим, математическим языком на основании наблюдений и эксперимента. Библия тоже говорит о творении мира, но языком образов, языком поэтическим, да и упор здесь делается не на том, как и что сотворено, а почему и для чего сотворено — то есть через описание творения, в первую очередь, указывается на Самого Творца, Его премудрость и благость. А раз это так, то библейские и научные тексты даже и не надо сопоставлять, так как они говорят вообще о разном. Данный подход просто снимает проблему, разводя веру и науку по разным углам, и многим это нравится.

Особенно близок он тем, кто не занимается естественными науками (космологией, геологией, биологией) и от кого эта проблема в жизни весьма далека. Естественники же не могут так просто от нее отмахнуться, так как сложно разделить сознание пополам: «здесь я ученый, а здесь — христианин». Хочется всё-таки в себе самом иметь гармоничную, цельную картину мира, чтобы твоя вера согласовывалась с твоими же знаниями. Более того, такой «разделительный» подход не соответствует и двухтысячелетней церковной традиции, в которой слова первых глав книги Бытия всегда соотносили с той или иной картиной мира (античной, средневековой или нововременной), не считая это невозможным.

Неудивительно, что христиане из ученых-естественников чаще обращаются к другим точкам зрения, которые (в противовес первой) объединяются следующим убеждением: да, безусловно, Библия написана на другом языке, но всё же можно попытаться сделать «перевод» с библейского языка на научный, и если у нас это получится, то мы увидим, что между Шестодневом и научной картиной мира не окажется противоречий. Однако этот перевод тоже можно делать по-разному, что и приводит к разным вариантам соотнесения Библии и науки.

Так, второй вариант, который чаще всего называют христианским эволюционизмом, делает перевод достаточно прямолинейно: вот эти слова Шестоднева означают то-то в научной картине мире, а это — то-то. Как видно из названия, сторонники этой точки зрения убеждены, что то, что в науке считается эволюцией (от эволюции Вселенной до эволюции живых существ), вполне соответствует тому, как Библия описывает творение мира. Только дни творения тогда надо понимать не буквально, как сутки, а в более расширительном значении — как длительные периоды времени: от десятков или сотен миллионов до миллиардов лет. Тогда, как представляется, Шестоднев легко вместит всю описанную учеными историю эволюционирующего мира.

Конечно, при всей привлекательности этого подхода (ведь с ним можно смело идти в школы и вузы) он излишне оптимистичен. Существуют серьезные нестыковки между библейской и научной картинами мира, что признают и сами представители этой точки зрения. Например, проблема четвертого дня творения (в который, согласно Библии, творятся все небесные светила — причем после Земли и даже растений); или творение на третий день всех растений сразу; или творение одновременно и рыб, и птиц. Есть и богословские проблемы у такого прямого сопоставления. Самая известная — наличие смерти в мире животных до грехопадения первых людей, что мало согласуется с христианскими представлениями об идеальности сотворенного Богом мира, как это описано в первой главе книги Бытия. Еще более серьезная богословская проблема связана с тем, что принятие эволюционного происхождения человека ставит под удар традиционное представление об историчности конкретных Адама и Евы, их пребывания в Раю и, наконец, грехопадения, — что, в свою очередь, тесно связано с учением о причинах Боговоплощения. Симптоматично, что на Западе те, кто так смело согласовывал Библию и науку, еще в конце XIX — начале ХХ века отказался от всех этих ключевых элементов христианского учения.

Неудивительно, что у христианских эволюционистов имеются оппоненты. Одни из самых известных — так называемые научные креационисты. Именно их подход и является третьей точкой зрения. Согласно ей, Священное Писание нужно понимать только буквально. И если современная научная картина мира в чем-то расходится с библейской, то значит, это научная картина ложная. Опираясь на имеющиеся у них понимание Библии, креационисты утверждают, что мир существует не около 14 миллиардов лет, как утверждает наука, а всего лишь 7–10 тысяч лет; что никакой эволюции не было; что та смена организмов, которая наблюдается в земных слоях, — это не свидетельство постепенного развертывания жизни во времени, а лишь результат библейского Всемирного потопа, который продолжался всего один год. В связи с тем, что креационисты, пытаясь обосновать буквальное понимание Библии, стараются привлекать отдельные научные данные, их вариант получил громкий эпитет «научный». Хотя, честно говоря, от науки в их подходе практически ничего не остается, и поэтому редко какой ученый будет следовать этим путем.

Имея по преимуществу протестантские корни, данная точка зрения с начала 1990-х годов нашла в России многочисленных сторонников среди православных, которые внесли существенный вклад в разработку этого подхода, но не с научной, а с богословской стороны. Именно православные креационисты включили в обсуждение множество святоотеческих свидетельств, показывающих, как в церковной традиции понимались первые главы книги Бытия. Именно православные представители этого подхода до крайности обострили полемику с православными же эволюционистами, и тем самым показали всю важность и сложность проблемы. Именно их активность побудила тех христиан, которые не могли согласиться ни с эволюционистами, ни с креационистами, искать новые решения.

И такие решения появились. Я имею в виду четвертую точку зрения, которой придерживаюсь сам. Конечно, это не окончательное решение (видимо, его и не может быть в этой жизни), тут также есть сложности, и поэтому многие с этой точкой зрения не соглашаются — ее критикуют как христианские эволюционисты, так и креационисты. Но меня самого этот вариант более или менее удовлетворяет именно как человека, который является и геологом, и христианином, так здесь не отвергается научная картина мира, но и не оказываются в пренебрежении догматы Церкви.

В данном подходе акцент делается на таком ключевом событии библейской истории, как грехопадение первых людей. Ведь в церковной традиции (см. указание в Быт. 3:17 и у апостола Павла в Рим. 8:19–22) считается, что это событие повлияло на судьбу не только самого человечества, но и всего мироздания, так как материальный мир был создан Богом именно для человека. Когда пали Адам и Ева, вместе с ними повредился и данный им в управление космос. Причем это повреждение, как указывают многие святые отцы, было весьма серьезным: мир из нетленного, хорошего весьма (ср. Быт. 1:31), стал тленным, разрушающимся. Другими словами, грехопадение делит всю историю нашего мира на два этапа: до грехопадения и после него. И это является очень важным моментом для нашего обсуждения. Ведь изучая сейчас объекты природы, мы изучаем мир именно в его падшем, тленном состоянии. А можно ли результаты этого изучения переносить на мир в нетленном состоянии? Как представляется сторонникам четвертого варианта, такой перенос делать нельзя. Поэтому они считают, что наука мало что может сказать нам о мире до грехопадения, зато об этом говорят первые главы книги Бытия. Таким образом, научные представления и Шестоднев не могут противоречить друг другу, так как говорят о разных этапах существования мира.

Да, здесь тоже проводится разделение между Библией и наукой, но только не «в голове», как в первом варианте, а в истории. Этот подход сложнее, чем христианский эволюционизм или научный креационизм, поэтому сторонников у него не так много, но они всё же есть. Кратко, но очень емко об этом говорил еще в 1918 году князь Евгений Николаевич Трубецкой в книге «О смысле жизни». Достаточно развернуто изложил эту точку зрения в письме к греческому богослову Александру Каломиросу в 1974 году иеромонах Серафим (Роуз), прославление которого в лице святых сейчас готовится в Русской Зарубежной Церкви. Из современных же авторов этот подход близок декану факультета церковных художеств ПСТГУ протоиерею Александру Салтыкову. Хотя он искусствовед, но его эта тема интересует очень давно: еще в 1970-х годах отец Александр вместе с Андреем Борисовичем Ефимовым предложил схожую концепцию, используя, в частности, известный образ портрета из романа Оскара Уайльда «Портрет Дориана Грея». Из ученых-естественников сторонником такого подхода является довольно известный автор, кандидат биологических наук, палеоэнтомолог Александр Валерьевич Храмов, у которого много публикаций по данной проблеме и, в частности, книга «Обезьяна и Адам». Также очень интересны работы другого биолога — кандидата биологических наук Василия Васильевича Иваненкова.

В литературе такой вариант соотнесения Шестоднева и естествознания получил название «альтеризм» (от слова alter — иной, другой). Мне само это название не очень нравится, но раз не предложено ничего другого, пусть будет такое. Только его не надо понимать в том смысле, что существовал какой-то другой мир до грехопадения (как, увы, можно заключить из известной книги еще одного сторонника данной точки зрения — «Теории распада Вселенной и веры Отцов» епископа Василия (Родзянко) — и как часто на основании этой книги утверждают критики такого подхода). Бог сотворил только один, наш мир, как указывается в Священном Писании. Но у этого мира могут быть разные состояния, и по отношению к состоянию, в которым мы сейчас живем, состояние мира до грехопадения было действительно другим. А после Второго Пришествия будет еще какое-то, третье состояние, когда появятся «новое небо и новая земля» (ср. Ис. 65:17).

— Некоторые ученые говорят, что такая точка зрения — «изящная попытка уйти от проблемы», а некоторые православные называют ваши взгляды «моделью Салтыкова–Серебрякова» и даже обвиняют в ереси. Что вы ответите тем и другим?

— Ну что тут скажешь? Да, полемика острая, и нас уже давно записали в еретики. Хотя сами слова фраза «модель Салтыкова‑Серебрякова» звучит смешно: мы с отцом Александром написали вместе всего одну статью, и то лет через десять после появления этого выражения. Но еще раз повторю, что проблема действительно очень сложная, простых ответов здесь нет. Именно поэтому те, кто хочет простых ответов, нас не понимают. А если кто-то говорит, что мы уходим от проблемы, что тут поделаешь? На мой взгляд, мы, наоборот, как раз пытаемся эту проблему решить.

Честно говоря, я устал от споров по теме, в которых обычно никто друг друга не слушает. Сейчас эти споры еще и выливаются в агрессивную перебранку в соцсетях. Мне кажется, самая хорошая форма полемики — это научные публикации. Я опубликовал свои статьи, другие публикуют свои. Потом люди всё это читают, сравнивают и решают для себя, что более убедительно.

— Есть ли достижения в диалоге науки и религии в России?

— Смотря что понимать под достижениями. В идеале это ситуация, когда все проблемы между наукой и религией будут решены. Но не думаю, что это произойдет в нынешнем веке. Из реальных возможных достижений — внимательное и уважительное отношение друг к другу участников диалога.

О родном доме

— Как университетское образование помогает вам в служении Церкви? Какие знания или навыки оказались особенно полезны?

— Как мне кажется, главный урок, который получает естественник — выпускник МГУ, состоит в том, что всё надо проверять и перепроверять. Очевидно, что это очень важно в науке, но также важно и в религиозной жизни. Вера должна быть не слепой, а зрячей, с рассуждением. Тем более, в духовной жизни есть много такого, к чему надо относиться с большой осторожностью, иначе это может привести к трагедии. В этом плане научная щепетильность имеет вполне аскетическое приложение.

— Вы уже 21 год преподаете в Православном Свято-Тихоновском университете. Чем его студенты отличаются от студентов МГУ? И как вообще изменились студенты за это время?

— Вопрос сложный. В МГУ я сам был лишь студентом, поэтому не могу оценить то время с позиций преподавателя. Наверное, студенты, которые пошли учиться сразу после школьной скамьи, везде одинаковы. Что в МГУ, что в ПСТГУ — все они чего-то хотят, куда-то рвутся, легко говорят и не всегда слушают, но это такой возраст. Те, у кого я сейчас веду занятия, в основном очень умные, пытливые, хорошие. Конечно, бывают исключения, но их немного.

Наверное, самая привлекательная картина в плане отношения учащихся к учебе — на факультете дополнительного образования ПСТГУ. Спектр возраста там очень широкий — от 25 до 75 лет. В основном это люди, у которых есть семьи и разные достижения на основной работе. В университет же они поступили, чтобы больше и глубже узнать свою веру, что их очень волнует — этим они сильно отличаются от большинства студентов, которые только что пришли из школы. Взрослые учащиеся — совершенно неутомимые слушатели, и это, конечно, очень вдохновляет каждого преподавателя.

— Храм святителя Николая в Кузнецах, где вы служите, известен богатой историей, большой общиной и тем, что среди его клириков немало выпускников МГУ. А чем он дорог лично вам?

— Прежде всего тем, что с ним связан наш Свято-Тихоновский Университет. Я окончил ПСТБИ в 2002 году и с того времени стал ходить в этот храм. Сначала был просто прихожанином, потом меня пригласили в алтарь, а теперь уже девятый год служу диаконом. Здесь же я встретил свою жену — она тоже и прихожанка, и преподаватель ПСТГУ.

Но для меня есть и еще одно важное обстоятельство. Недалеко от нашего храма на улице Бахрушина раньше была усадьба купцов Алексеевых (в 2010 году на ее месте построена гостиница), где в советское время до 1960-х годов в подвальной части дома были жилые помещения. Не так давно я выяснил, что именно здесь (еще, видимо, с 1930-х годов) жили мои прадедушка и прабабушка. Возможно, прабабушку даже отпевали в Никольском храме. Так что и в этом смысле для меня наш храм — родной.