Продюсер Александр Юрасов: «Необходимо раскопать источник живой воды»

Растение, которое сводит с ума

— Саша, если пройтись по списку того, чем вы занимались, разбегаются глаза. Давайте начнем с сегодняшней точки. Как для вас началась работа с группой MANDРАГОРА Юлии Пересильд?

— Я не могу назвать это работой. Я просто стремлюсь прислушиваться, чувствовать энергию, которая либо есть, либо отсутствует. И иногда я вижу, что где-то теплится жизнь, ей надо помочь, раскопать источник живой воды — вот на что стоит обращать внимание продюсерам.  Если мы чувствуем этот источник, то думаем о нем с любовью и идем не на работу, а трудиться, делиться с окружающими радостью.

Так зарождалась и наша история с Юлей. Не было задачи сложить всё, как кубики, чтобы была устойчивая конструкция. Я увидел Юлю на сцене московского кинофестиваля и после этого не мог не предложить ей стать ведущей новогоднего «Квартирника у Маргулиса», где служу креативным продюсером. Она сначала отказалась (понятно — человек занятой), а потом четверо суток вкалывала у нас на площадке. Захотелось быть ей благодарным, и я предложил Евгению Шулимовичу [Маргулису] сделать выпуск «Квартирника» с Юлей. У нее не было репертуара, но я почему-то не сомневался, что всё получится. Тут же отозвались прекрасные музыканты из групп «Ундервуд», Zero People, СrossroadZ, «Рекорд Оркестр». Я сходил к Юле на спектакль «Эбеновая кожа», где она читает Гумилева в сопровождении блистательного Петра Главатских, который играет на маримбах, вибрафонах и прочих удивительных ударных штуках, — и захотелось что-то взять оттуда тоже. Как-то неожиданно мы создали восхитительные партии, и это было так прекрасно и легко, что возникло желание продолжать.

Сначала был спектакль «Мужчина / Женщина» с Юлей Пересильд и группой Zero People. Сочетание голосов Юлии и Александра Красовицкого рождало удивительную обертоновую гамму. Ребята приезжали из Питера, сидели у Юли дома, и вдруг мы увидели, что из этого получается спектакль. Песни складывались в историю любящей пары, мужчины и женщины, которая переживает самые разные перипетии: от восторга до расставания и снова до восторга. Заметьте, к этому моменту еще ни разу не прозвучало слово «деньги»! Первый раз оно появилось, когда мы собрали довольно приличную сумму для благотворительного фонда «Галчонок», которым Юля успешно руководит, на показе спектакля в «Театре на Малой Бронной».

Ну а дальше Юля сказала, что очень хочет петь и не знает, как к этому подступиться. Мы стали искать, кто может помочь с репертуаром, в какой жанр нам двигаться. Тут нам пришел на помощь блистательный, на мой взгляд, музыкант — Владимир Корниенко. Он очень талантливый композитор и аранжировщик, и он смог объединить весь материал. Мне кажется, современный музыкальный язык подразумевает переходы из жанра в жанр, из ритма в ритм — это и есть синтез.

Потом думали: как это можно назвать? И мне пришло на ум растение, которое еще в Библии описано. Мандрагора в Верхнем Завете — это любовь и жизнь. Когда с ней грубо обращаются, она, по легенде, кричит, а ее корень имеет вид человеческого существа. И еще мандрагора немножко сводит с ума. Мы сразу на себя всё это спроецировали, потому что мы живые, искренние и пытаемся не перестать быть такими, беречь друг друга. Сейчас мы понимаем, что группа родилась, уже умеет ходить, имеет свой голос, и хочется, чтобы ее расслышали и полюбили такой, какая она есть.

Огромная великолепная песня

— Давайте сделаем шаг назад во времени. Вы были директором у Анатолия Крупнова — одной из легенд русского рока, лидера группы «Черный Обелиск». Что эта история вам дала, что забрала, чем вообще это для вас было?

— Это моя первая любовь: мой рок-н-ролл, моя юность, мое абсолютно всё. Это удивительная история о мальчике, который пришел на концерт в 1986 году и получил первое впечатление о чем-то громком, ярком. В Советском Союзе по телевизору такого не показывали! Я попал на сборное выступление нескольких коллективов, в том числе «Черного Обелиска». Стоял в первом ряду в жуткой тесноте, невероятно хотелось в туалет, а концерт был бесконечен. Но помимо того, что уйти было невозможно физически, еще и не хотелось уходить! Вот я стою на расстоянии вытянутой руки от Анатолия Крупнова, а он фантастически прекрасен, брутален, он — всё, что ты можешь представить о рок-герое. Он этакий Тайсон на сцене, с животной, буйволиной пластикой, с тяжелым роком, который он тогда играл.

Позже в советской армии я получал от мамы вырезки из газет, следил за «Черным Обелиском» и страшно огорчился, узнав, что они распались. Крупнов тогда ушел в группу «Шах», и на нее я тоже пришел в Лужники. Тогда было модно делать сборные концерты из разных жанров: вот балет «Тодес», вот народный хор, а вот трэш-металл. В итоге «Шаха» не было, но мне посчастливилось увидеть Крупнова около служебного входа, и я робко попросил автограф. Он написал «Толик» и «Ч.О.», нарисовал прицел, рассказал, что проспал выступление, и предложил провести меня на второй концерт, который скоро начнется. Я был в шоке (ведь я всего лишь какой-то парень, один из многих), но у меня было свидание с девушкой у памятника Пушкину, и я не мог оставить ее одну.

А потом судьба опять свела меня с возрожденным «Черным Обелиском», когда я покупал примочки для гитары, а гитарист группы их продавал. Мы жили в одном районе, я зашел к нему и остался. Сначала я был гостем в этом мире и шарахался от того, что происходило за сценой: у меня было советское воспитание, я был довольно целомудренным парнем. Позже я стал их администратором. Тогда была череда смен музыкантов, группа искала гитариста, я подошел к Толе: «Ну я вот что-то знаю, что-то умею…» А Толя ответил: «Шура! Никогда не будет стоять на сцене со мной человек выше меня ростом! Ты мне интересен как администратор и как классный чувак!» Так меня вытолкнули в профессию.

— Каким был Анатолий Крупнов в жизни?

— Толина жизнь — это огромная и великолепная песня. Он единственный человек, который в то время занимался «пляской смерти». Это целое движение в искусстве, где Смерть ведет к могиле представителей всех слове общества: пушкинский «Пир во время чумы», «Седьмая печать» Бергмана, «Обломки» Бодлера и масса других культурных феноменов. У нас только Толя Крупнов занимался этим. Когда молодой человек поет: «Я мало жил, но я не мало успел, жизнь суматошную ценя и любя», — в этом есть какой-то монашеский подход. Толя был очень аскетичным несмотря на то, что жадно любил жизнь и исследовал ее с разных сторон. После страшной трагедии со смертью нашего друга, барабанщика Сергея Комарова (он был убит грабителем 3 ноября 1990 года — «ТД»), Толя принял крещение. И в тот момент это было чудом. Потому что он вышел из зависимости наркотической, расстался со всеми ненужными людьми, был полон сил, написал массу материала, и мы всё это планировали издать. Мы видели, что просто станем явлением, что это лучшее из всего, что тогда было. Но Толя никогда не мог прорваться через стену, про которую пел. Она была невидимая и всё время оставляла его по ту сторону.

Я тогда работал на телевидении выпускающим редактором ночных новостей, освобождался очень поздно и перед сном разговаривал с ним по телефону — слушал, что он сочинял. Толя прикладывал трубку к бас-гитаре, играл и пел через треск телефонной линии. Казалось, что я становился допущен к сокровенной жизни великого человека. И вот в одну ночь он вдруг стал говорить о вере.

Я тогда был абсолютно ошарашен. Что же он меня грузит — я так спать хочу! У меня трубка лежала рядом с подушкой, я всё время впадал в дрему, и через сон слышу: что у него два окна — одно выходит на храм, а другое в тупик; что он освятил квартиру; что причастился накануне. Для меня это всё было совершенно непонятным. Что такое «причаститься»? Что значит «освятить квартиру»? А на следующий день после этого разговора Толя записывал на студии новый материал, и у него остановилось сердце.

Каждый раз — новая обложка

— После его ухода вы начали работать в журнале «Амадей». Вы тогда понимали, что производите культурный сдвиг, делаете то, чего раньше никогда не было?

— Слушайте, творить невиданное — это и есть задача жизни. Не надо творить то, что уже давно создано! Это ключевое для художника, то, что отличает его от ремесленника. Через ремесло можно добиться высочайшего уровня, но есть вопрос: через что ты преображаешь мир? Через смирение и трансформацию? Или через революцию и дерзновение?

— Кажется, журналистика в девяностые была именно революционной: полная свобода, но при этом и полная анархия.

— Тогда только формировался рынок печатных изданий, которого раньше вообще не было. Как не было толком и музыкального. Поэтому каждый приходил и делал, как умел.

Получилось так, что со смертью Толи Крупнова я не захотел продолжать телевизионную карьеру и ушел с хорошей должности на MTV в никуда. Я понимал, что хочу издать то, что Толя не успел спеть, но для этого мне нужны были время и свобода. Рана болела, и я не мог за этой болью не пойти, чтобы ее хоть как-то приглушить. И вот отец Алины Крупновой, Толиной жены, позвал меня в «Амадей» генеральным директором, сказав: «Только не бери мою дочь главным редактором». Что я тут же, конечно, нарушил: мы вместе проживали потерю, и нам было легче в общем деле.

Журнал был, на мой взгляд, фантастически интересным экспериментом, потому что мы не брали за основу никакое другое издание. Мы просто постарались сделать, чтобы там было всё самое интересное.

— Не было ориентации на западные форматы?

— Ни в коем случае. Но мы старались поделиться с читателями тем, что здесь было недоступно. У нас были собственные переводы Салмана Рушди, Чарльза Буковски, мы писали про Джека Керуака, про «Фракцию Красной армии», про терроризм, простите меня! Нам свое первое интервью дал Илья Лагутенко, мы знакомили читателей с мировыми фотопроектами. Конечно, журнал был наполнен свободой, при этом с точки зрения маркетинга это было чудовищно. Я сейчас понимаю, что огромной ошибкой было каждый раз делать обложку по новому макету — это вообще антикоммерчески.

Когда я только пришел, мы регистрировали новое юридическое лицо и не успевали его до конца оформить. А у меня уже тираж должен был прийти из типографии, и мы его вывозили контрабандой!

— Вы не просто делали медиа, а формировали вкус поколения. Можно ли сейчас сказать, что какое-то принятое тогда решение поменяло культуру страны?

— Я думаю, что каждый шаг в те времена был историческим. Как только ты что-то революционно преобразуешь, ломая старое, это и дает историчность. Так что любой шаг, любой концерт, любой скачанный клип был историческим. Мы воровали клипы! На телеканале у нас работал специальный человек, который ловил западные клипы и скачивал их с орбиты. Так же было и с «Горбушкой», пиратский рынок жил таким образом. И совесть никакая нас не мучила — наоборот, мы считали, что всё запретное должно стать доступным. Рухнул железный занавес! Мы были жадные и голодные до гамбургеров. Надо было наесться, чтобы понять, какая это дрянь. Но вкусная дрянь, до сих пор вкусная.

Почему артисты становятся однодневками

— Сейчас вы работаете на «Квартирнике у Маргулиса», и через вас проходит огромное количество артистов. Как вы воспринимаете сегодняшнюю сцену? Таких фигур, как Анатолий Крупнов, уже нет?

— Понимаете, искренность и любовь всегда одинаковы. Нет такого, что они когда-то были, а теперь вдруг иссякли. Любой человек, который включен в творчество по-настоящему глубоко, служит Богу.

Но происходит другое: упал порог входа в профессию. И люди, которые только начинают путь, еще не удосужились оглянуться по сторонам и посмотреть, что было сделано до них. Например, появляется какая-нибудь группа «Дети», где парикмахер в приложении для смартфона создает музыкальные треки, и выстреливает трек: «Твоя телка просто чушка, Моя бэйби — турбопушка». Этот парикмахер стремглав срывается и едет в тур на 60 городов, собирает залы, все слэмят и пьют горячительные напитки. А потом… Если на первом курсе каждый студент думает, что он гений, то к последнему курсу считает, что он, в общем-то, дерьмо на палочке. И так же происходит с молодым музыкантом, который «поймал вайб» и хочет в нем остаться. Вдруг открывает для себя музыку прошлого, тех же Led Zeppelin — я уж не говорю о классических образцах! Он лишается наивности, а вместе с ней — очарования, становится старательным, и от него отворачиваются. И поэтому он оказывается однодневкой, которая вспыхивает и тут же гаснет, не оставляя заметного следа. У Ильи Лагутенко есть песня «Как будто»: «Зачем я в небо лез? Не знаю, зачем».

Но всегда важна искренность. Сегодняшняя искренность так же горяча, свежа и чиста, и так же пытается выпрыгнуть из штанов: «Заметьте меня! Полюбите! Я так нуждаюсь в любви!» Всеми доступными средствами пытается себя выразить, и слава Богу. Но до зрелости многие, к сожалению, не доходят.

Существует два подхода: «жизнь как борьба» и «жизнь как дар». Первый — это подход Крупнова, Высоцкого, очень многих людей в рок-н-ролле. Но из него нужно перейти во второй. Важно понять, что жизнь — это невероятный дар, что ты должен испытывать легкость бытия, радоваться, веселиться, даже если до этого были слезы и пот. Оптимизм не должен уходить из сердца, потому что в этом оптимизме и живет Господь, Который, как живая вода, всё омоет, очистит и поможет преодолеть…

— Получается, этот оптимизм и есть критерий отбора в программу?

— Знаете, главный урок дал мне Борис Зосимов, основатель телеканалов BIZ-TV и МTV, когда принимал на работу. Он дал мне листочек и попросил написать список музыки, которую я слушаю. А потом дал второй листочек и попросил написать список той музыки, которую я собираюсь ставить в эфире. И это ключевое. Конечно, мы ограничены тем, что работаем на федеральном канале: рейтинг — вещь, которая неумолима. Конечно, мы не можем взять всех, кто очарователен, но еще не вызрел до какого-то высказывания. Но «Квартирник» — это в первую очередь разговор. Разговор с ведущим, который тоже прошел все эти стадии, всё про это знает, но его интонация — не интонация сноба, а интонация друга. Это интонация, может быть, ироничная, но теплая, понимающая. Потому его и называют «дядя Женя».

Поэтому самый главный критерий — безусловно, искренность. У нас артист выходит к микрофону «голый», он не подкреплен никакими декорациями, никакими спецэффектами, никакой светомузыкой, никаким экранным действием. Видны все подробности, все неровности игры, все огрехи. И мы этого не боимся. Мы не площадка для промоушна, мы хотим поделиться со зрителями тем прекрасным, что есть на нашей сцене, ее великолепным разнообразием.

«Вот, я к Тебе пришел»

— Объясните, как во всей этой истории с журналистикой девяностых и рок-группами вы пришли к вере?

— Господь привел. В моем доме никогда не было никого с христианским мировоззрением. Мой дедушка провел 50 лет в партии, и тема веры в семье была табуирована. У меня был единственный родственник, связанный с религией — он фотографировал и патриарха, и далай-ламу. Вот с ним мы периодически вступали в полемику, поскольку я тогда был очень дерзкий и, как мне казалось, значительный.

Потом — момент с Крупновым, когда во время ночного звонка для меня было пустым звуком всё, что он говорил. Когда Иван Охлобыстин подался в священники, это тоже было удивительно. На Московском кинофестивале после показа фильма «Царь» я подошел к Ивану, и Оксана, его жена, сказала: «Тебе необходимо покреститься! Ты маешься!». Я возмутился: «Чего это я маюсь? Всё прекрасно, живу честно, хорошо». Но она настаивала: «Маешься. Приходи к нам, поговорим, чаю попьем». Я обещал прийти, но так и не пришел. И таких ситуаций становилось всё больше. Однажды мы с другом за распитием вина рассуждали про рублевскую «Троицу», и он предложил мне стать крестным отцом его сына. Но на тот момент я сам не был крещен, а наутро мы оба поняли, что погорячились.

Решающей была встреча с моим знакомым Тимофеем, с которым мы учились на курсах сценаристов и режиссеров. Он был угрюм и молчалив, но во время обсуждения работ всегда делал очень точные замечания по делу. Я выяснил, что он юрист, окончил университет и духовную семинарию, написал книгу про Сергия Радонежского и получил за нее премию. Мне было удивительно: что еще можно написать о Сергии Радонежском? Никаких новостей «оттуда» точно не поступает. И однажды подошел к Тимофею вплотную и дерзко, не думая, что будут какие-то последствия, спросил: «Ну что, будешь у меня крестным?». Тимофей невозмутимо ответил: «У тебя — буду».

Он привез мне целую стопку книг, рассказал, как готовиться к крещению. Но я всё это отложил в долгий ящик. Потом повез меня знакомиться со священником, отцом Сергием. Говорит: «Тебе будет интересно, потому что храм находится рядом с психбольницей, где лежал булгаковский Мастер». Мы приехали, и отец Сергий спросил меня напрямую: «Зачем тебе креститься?». Совершенно не подумав, я ответил: «Никогда у меня не было отца, вот думаю, каково это будет — жить с Отцом». Про себя даже возликовал: какой я находчивый-то! К самому крещению почти не готовился, место выбрали без меня, Тимофей привез мне крестильную рубашку, купил крест и сказал выучить Символ веры. Накануне я был в нервознейшем состоянии и даже думал сказаться больным, но решил не врать. Символ веры не выучил из упрямства — клянусь, из упрямства!

А после погружения в купель я почувствовал, что стал совершенно другим человеком, что мне так легко, хорошо и прекрасно, как давно не было. И я… стал жить по-прежнему. Подумал, что это прекрасный опыт для режиссера — узнать, что у них там «за кулисами» творится. Крещение было в сентябре, но только под Рождество внутренний голос снова позвал меня в храм. Я отогнал эти мысли, пошел на концерт в консерваторию, а голос продолжал навязчиво звучать. Около консерватории был храм Вознесения Господня, но я прошел мимо него и пошел с другом пить вино. Потом, уже дома, посмотрел службу из Храма Христа Спасителя, ничего не понял и решил почитать рождественские проповеди. Было уже почти утро, когда я ложился спать, и вдруг… Я знаю все звуки вокруг себя: как дворник скребет лопатой, как поезда ходят, все шорохи. Но вдруг я услышал колокол. Встал, оделся, пошел в ближайшую церковь, купил свечку и поставил ее за упокой — не знал, куда надо ставить. Поставил и сказал: «Вот, я к Тебе пришел».

После этого всё начало происходить стремительно, события переплетались между собой. Главное — я нашел своего отца и восстановил отношения с ним до его смерти. Хотел пожить с отцом — пожил. Папа привел меня на кладбище и рассказал о наших предках. Оказалось, что мою бабушку отпевали в том самом месте, где меня крестили!

— Как с новыми ценностями и ощущениями продолжилась работа в шоу-индустрии? Нет ли внутреннего конфликта между церковью и тем, что происходит за сценой?

— Конечно, есть. Чем ближе к алтарю, тем разговор строже. Поэтому приоритеты надо расставлять: видеть, куда тебя зовет Господь, что Он для тебя приготовил, и не отдаляться от Него.

Фото из личного архива Александра Юрасова