«Гранд тур»: погоня за любовью

1918 год. Город Рангун (Бирма). Англичанин Эдвард бродит в порту с цветами под проливным дождём. Он ждёт невесту Молли, прибывающую из Лондона. Пара давно не виделась, но теперь должна пожениться. Внезапно Эдвард бросает всё и садится на корабль, идущий в Сингапур. Так начинается его эпическое бегство от Молли: Бангкок, Сайгон, японская глушь, Чунцин. Он переживает крушение поезда, ограбление в бамбуковом лесу и почти обретает душевную гармонию в компании японских «монахов пустоты». Но сможет ли он убежать от самой целеустремлённой женщины в мире? Дело в том, что Молли упрямо следует за Эдвардом, невзирая на проблемы с транспортом и собственным здоровьем.

«Гранд тур» трудно описать привычными словами. Это точно не классическое роуд-муви, несмотря на лейтмотив дороги. Но можно сказать, что это этнологическая драма и фильм-путешествие. Фильм-мозаика. Фильм-сон. С каждым словом о «Гранд туре» эта картина становится всё более неуловимой. Её можно поделить на две равные части. В первой Эдвард убегает от Молли – всё дальше в дебри загадочной Азии и подвергая себя всё большей опасности. Во второй части главным героем становится уже сама Молли. Она проходит похожий путь вслед за женихом, тоже максимально выходя из зоны комфорта.

Первое, что бросается в глаза, – зернистая картинка в духе старого чёрно-белого плёночного кино. Второе – закадровый голос, местами произносящий текст на грани прозы: «Прошло уже целых семь лет с тех пор, как Эдвард видел свою невесту Молли в последний раз. Он попытался вспомнить, как она выглядит, и, к своему удивлению, не смог. Ему вдруг захотелось провалиться в одну из многочисленных дыр в деревянном настиле причала, по которому он в тот момент проходил». Впрочем, отсылки к прозе здесь не случайны – фильм вырос из рассказа Сомерсета Моэма «Мэйбл». Однако различия существенны. Рассказ английского классика читается скорее как анекдот. Этому способствует сжатый формат (рассказ довольно короткий). Посему события в нём развиваются слишком быстро, и погоня женщины за мужчиной выглядит комично. Фильм же сделан очень сложно и обстоятельно (он длится чуть больше двух часов), так что юмористический эффект тут не возникает. Зато рассказ проясняет, как такое вообще возможно, чтобы жених и невеста не видели друг друга семь лет.

Фильм Мигела Гомиша в целом не располагает к юмору. Из относительно смешного тут лишь одна интересная деталь – смех главной героини. Смеётся Молли с эдаким забавным фырканьем. Это может показаться не важным, но необычный смех выделяет персонажа, делает его более запоминающимся и живым. Отличный режиссёрский ход! Но весь фильм устроен так, что юмор в него встроить нелегко. В «Гранд туре» у режиссёра виртуозный монтаж. В основное повествование (действие которого происходит, напомню, в 1918-м) Гомиш вплетает документальную съёмку из наших дней. Причём эта съёмка не разрушает ткань повествования, несмотря на разрыв во времени!

Выглядит это так. Когда Эдвард приезжает в Бангкок, закадровый голос начинает рассказ: «По воле судьбы, едва ступив на землю Бангкока, Эдвард встретил знакомого валийца, британского атташе в посольстве. <…> Он решил, что Эдвард приехал из Бирмы на день рождения принца. <…> Они потащили Эдварда с собой во дворец…» При этом в видеоряде в этот момент нет актёров. Вместо этого режиссёр показывает кадры из современного Бангкока. Камера так снимает из окна мототакси, что кажется, будто в нём едет сам Эдвард. Да, словно главный герой из 1918 года выныривает в нынешнем Таиланде и едет как ни в чём не бывало по его улицам на современном транспорте. Далее монтаж переносит Эдварда на приём во дворец. Происходит это легко и естественно, будто перед нами фантастика, где путешествия во времени стали простой обыденностью.

А зачем нужен такой приём? Смешное объяснение: таким образом Гомиш сэкономил на декорациях. В самом деле, воссоздать на натуре или в съёмочном павильоне тайскую улицу образца 1918-го может быть непросто. Несмешное объяснение: Гомиш настолько погрузился в азиатскую атмосферу, что рассматривает время с буддийской точки зрения. Сам я не спец по буддизму, так что процитирую буддийского мыслителя Син-юнь, автора книги «Буддийский взгляд на время и пространство» (1994): «В буддизме есть поговорка: «Ум охватывает пространство Вселенной, проходя сферы, многочисленные, как песчинки всего мира». Это означает, что для тех, кто мудро использует своё время, их время – это время ума. Они свободно могут путешествовать из прошлого в настоящее. Они используют безграничную мудрость Чань в своей жизни, и вселенная на самом деле является их временем».

Таким образом, «Гранд тур» демонстрирует зрителю буддийский взгляд на время, которое нелинейно, неотделимо от пространства и подчиняется пытливому уму. Если согласиться с таким подходом, режиссёрские трюки Гомиша будут восприниматься более естественно. Если же не соглашаться с этим «фокусником», то можно просто насладиться путешествием. «Гранд тур» – копродукция шести стран: Португалии, Италии, Франции, Германии, Японии и Китая. В нём звучит не менее восьми языков, включая бирманский (мьянманский). Вся эта мультикультурность отлично сочетается и иногда буквально пляшет на экране. Например, когда Эдвард прибывает в Сайгон, Гомиш демонстрирует современные улицы этого города под музыку Штрауса. Многочисленные мопеды в замедленной съёмке мягко плывут под вальс «На прекрасном голубом Дунае». Так обычное уличное движение приобретает поэтичность и становится менее обыденным.

А фокусником я назвал Мигела Гомиша неспроста. Весь «Гранд тур» – один сплошной фильм-фокус. Просто некоторые его особенности остались за кадром. К примеру, снималась картина поэтапно. Первый этап был в начале 2020 года, во время ковида. И это, кстати, можно заметить – в ряде современных уличных съёмок на прохожих нередко видны маски. Но в какой-то момент Гомишу нужно было отправляться на съёмки в Китай, а его не пустили в страну из-за пандемии. Прекратил ли режиссёр работу после этого? Нет! Он начал снимать материал дистанционно, курируя китайскую съёмочную группу из Португалии. Как писало американское издание IndieWire: «Гомиш давал указания в прямом эфире через лабиринт мониторов». «Ламбиринт мониторов» (a maze of monitors) – красивое сочетание, много говорящее об устройстве фильма. Да и сам этот подход (снимаю, невзирая на физические преграды) отлично передаёт дух фильма и его «буддийскую природу».

Если же у кого-то возникнет вопрос «а фильм-то о чём?», то ответов тоже будет немало. Во-первых, о силе любви. Молли следует за Эдвардом не из-за навязчивости или чувства собственничества. Её чувства основаны на доверии, и она искренне верит, что мужчина не передумал жениться. При этом она не выглядит наивной простушкой, даже несмотря на забавный смех. Просто Молли из тех людей, что весело и бодро идут по жизни, предпочитая новые вызовы и не оставляя незаконченных дел. Во-вторых, это кино о крушении колониализма. То есть о том, как культурный европеец, «белый человек», не может освоиться в другой, далёкой и чуждой ему культуре. Об этом был великий фильм Бернардо Бертолуччи «Под покровом небес» (1990), где белая пара, путешествуя по Северной Африке, полностью выпадала из привычной реальности. В «Гранд туре» показано нечто подобное, но уже с азиатским колоритом. Любопытно, что у фильма три оператора, среди которых выделяется Сайомбху Мукдипром – таец, снимающий как в Азии, так и в Европе. Он работал с самобытным тайским постановщиком Апичатпонгом Вирасетхакулом («Дядюшка Бунми, который помнит свои прошлые жизни») и итальянцем Лукой Гуаданьино («Суспирия»). Вот уж кто способен привнести в фильм Гомиша особый, двойной, европейско-азиатский взгляд…

В-третьих, картина Гомиша рассказывает о торжестве жизни над смертью. Далее будет спойлер. В «Гранд туре» довольно странная концовка, которая может вызвать подозрение, что оба главных героя – и Эдвард, и Молли – в итоге погибают. В частности, смерть героини подтверждает закадровый голос в конце финальных титров. Однако кадры из современности, вплетённые в сюжет, создают ощущение, что Эдвард и Молли умереть не могут. Что они находятся в колесе сансары и уже обновлёнными возвращаются на старые маршруты. Но это возвращение не выглядит, как сизифов труд – мол, вернулись, чтобы страдать и дальше. Всё это ощущается как возвращение в течение (поток) жизни, в её бесконечные движение и музыку. Не зря в фильме мопеды кружатся под Штрауса и вообще довольно много красоты и тактильности.

Вот Гомиш демонстрирует заснеженные японские горы и обезьян, купающихся в тёплом источнике: красиво, уютно. А вот он показывает, как ветер колышет бамбуковые заросли и бросает листья на лица спящих людей: красиво, тактильно. При этом в фильме нет нарочитой вылизанной красоты. Она естественная, дикая, деревенская, которую замечаешь, когда никуда не торопишься и застываешь ненадолго среди бурлящей жизни. Это по-своему подкупает, так что прощаешь режиссёру отсутствие убедительных исторических декораций. В конце концов кинодекорации – лишь красивая уловка, заставляющая поверить в то, чего нет. А настоящая жизнь – самый честный антураж.