Любил фотографировать и предсказал закат русской усадьбы. Пять фактов о Викторе Борисове-Мусатове

Второй из саратовцев

Первым саратовцем среди русских живописцев, хотя и с долей преувеличения, можно назвать пейзажиста и мариниста XIX века Алексея Боголюбова. Проживший большую часть жизни во Франции и потому оставшийся в истории русского искусства менее прославленным художником, чем Айвазовский, Боголюбов приходился внуком писателю и просветителю Александру Радищеву. И, поскольку раннее детство его великого деда прошло в Верхнем Аблязове в Саратовской губернии, свою коллекцию произведений искусства Боголюбов решил оставить именно Саратову. В коллекции были картины Камиля Коро и Шарля Добиньи и, что немаловажно, французские и фламандские гобелены XVI – XVIII веков. Император Александр III дополнил дар произведениями русской и европейской живописи из собрания Эрмитажа.

Именно открытие музея имени Радищева в 1885 году предопределило судьбу юного саратовца Борисова-Мусатова – его отъезд сначала в Москву и Петербург, а затем и в Париж, где завершилось его художественное образование. Но вслед за ним появляется и новое поколение саратовских художников. Пётр Уткин, Павел Кузнецов и Александр Матвеев жадно вслушиваются в рассказы старшего товарища о Париже, так же внимательно всматриваются в коллекцию Радищевского музея и позже образуют символистское художественное объединение «Голубая роза», соимённое легендарной московской выставке, устроенной в 1907 году уже после смерти Борисова-Мусатова.

Художник как пророк

Борисов-Мусатов создаёт свой синтетический жанр. Его картины – не портреты, хотя мы точно знаем, кто на них изображён (самыми частыми моделями были сестра Елена и невеста, а впоследствии жена, художница Елена Александрова), не пейзаж, хотя он был неотъемлемой частью всех произведений художника, и не историческая картина, хотя действие перенесено в абстрактную, далёкую от нас старину. Реальные усадьбы – Зубриловка и Слепцовка в Саратовской губернии, Введенское под Звенигородом – становятся видением прекрасного прошлого.

Картины Борисова-Мусатова создаются тогда же, когда и «Вишнёвый сад» Чехова, но, если в пьесу неумолимо вторгается современная жизнь, то они остаются ностальгическим образом «золотого века» русской усадьбы. Художник знает, что дни её сочтены. Неслучайно он так часто показывает своих героинь прогуливающимися по парку на закате, а одну из акварелей называет «Последний луч». Борисов-Мусатов действительно застал закат русской усадьбы: художник ушёл из жизни 26 октября 1905 года в Тарусе и не успел узнать, что за неделю до этого имение князей Голицыных Зубриловку, появляющуюся на картинах «Гобелен», «Призраки» и «Водоём», разграбили и сожгли крестьяне из соседних сёл.

Технологические новшества

Интересом к темпере Борисов-Мусатов опередил других русских художников начала XX века. Чуть позже под влиянием работы в театре ей начнёт писать станковые картины Александр Головин, а Валентин Серов использует темперу при создании портрета Генриетты Гиршман в 1907 году и «Похищения Европы» в 1910 году. Всего этого Борисов-Мусатов уже не застал. Но, возможно, благодаря увлечению монументальным искусством или интересу к старинным европейским шпалерам, уже в 1901 году он написал картину «Гобелен» темперой на холсте. Если масляная краска помогала добиться эффекта правдоподобности деталей, то жидкая темпера впитывалась в холст, обнажала нити, из которых он был соткан, и создавала эффект лёгкой матовости и приглушённости цвета, напоминавший те самые шпалеры, увиденные Борисовым-Мусатовым в радищевском музее.

Ещё одной технологической новинкой, использованной художником, был фотоаппарат Kodak, приобретённый им в Париже. Увлечённый фотограф-любитель, Борисов-Мусатов сам проявлял и печатал снимки в саратовском ателье своих знакомых Добошинских. Фотографии моделей в старинных платьях, сделанные в собственном саду художника, были отправной точкой для композиций будущих картин, но и сами по себе становились произведениями искусства.

«Грезил Тинторетто и Веронезом»

Имена венецианских художников часто встречаются в переписке Борисова-Мусатова не только потому, что он восхищался колоритом и музыкальной стройностью композиций их картин. Его привлекал масштаб: он мечтал о больших холстах, о монументальной живописи и поэтому брался даже за заведомо невыгодные заказы. Например, на росписи московского особняка Александры Дерожинской, от которых перед ним отказался Игорь Грабарь, сославшись на маленький гонорар. Нужно было оформить четыре стены в большой двусветной зале, спроектированной Фёдором Шехтелем. Борисов-Мусатов решает разместить над дубовыми панелями серию «Времён года», но вслед за французским символистом Морисом Дени, создавшим свои «Времена года» в начале 1890-х годов, исключает из их числа зиму. Её заменяет «Сон божества»: погружённый в безмолвие старинный парк, среди которого белеет мрамор статуи Амура.

Другие композиции не менее поэтичны: прозрачная акварельная «Весенняя сказка», «Летняя мелодия», действие которой разворачивается в усадебном парке на фоне догорающего заката, и «Осенний вечер», где движение церемониальной процессии дам в старинных нарядах прервано девушкой, нагнувшейся, чтобы сорвать последний осенний цветок. Увы, этим композициям было суждено так и остаться эскизами: заказчица, то ли не вникнув в замысел художника, то ли испугавшись непредвиденных трат, отказалась от идеи расписать гостиную.

Остроумный корреспондент

Борисова-Мусатова, страдавшего от физического изъяна – горба, который стал следствием падения в детском возрасте, – и трагически ушедшего из жизни в возрасте 35 лет (художник умер от внезапной остановки сердца на фоне тяжёлой простуды), легко представить меланхоликом. Но личная переписка художника показывает другое: живой ум, острый язык и склонность к кипучей деятельности.

О московской художественной школе, сформировавшейся в его alma mater Московском училище живописи, ваяния и зодчества (к тому времени из его стен вышли Исаак Левитан и Константин Коровин, а чуть позже выйдут и ранние авангардисты Михаил Ларионов и Наталья Гончарова), он писал Николаю Ульянову: «Я знаю, у москвичей взгляд независимый, они будут утверждать, что всё человечество живёт рутиной и, чтобы показать всему свету свою непосредственность, станут в пиджак совать ноги, а на руки натягивать штаны, это, конечно оригинально и, может быть, национально, только голова-то, по-моему, будет всё-таки не на месте».

Тому же Ульянову он писал об устройстве юбилейной выставки Московского товарищества художников, о делах которого горячо радел: «Пусть Малютины, Головины, Врубели и другие несут к нам на выставку всё, что так или иначе касается искусства. Нужна мебель, ковры, керамика и вся прочая дребедень – она придаёт пикантность выставке и разгоняет скуку в слишком однообразном собрании картин».

Интересно, что именно этот подход к созданию выставок, отвечавший стремлениям того времени к синтезу искусств, возьмут на вооружение младшие товарищи Борисова-Мусатова из Саратова: на выставке «Голубой розы» 1907 года в Москве можно было не только увидеть символистские картины, скульптуры и графику, но и услышать музыку Александра Скрябина и стихи Валерия Брюсова и Константина Бальмонта.

Выставка продлится в корпусе на Кадашёвской набережной до 8 ноября включительно