Выпускник МГУ протоиерей Виктор Гусев: Я пошел на психфак, потому что искал высшее в человеке

От анатомии до веры

— Отец Виктор, вы окончили факультет психологии МГУ в самом начале 1990-х. Почему выбрали эту специальность — ведь психология тогда не была такой модной, как сейчас?

— Если кратко, я искал высшее в человеке. Это началось еще со школы, с анатомии в восьмом классе. Тогда начали появляться первые статьи про людей-счетчиков, и мне стало интересно: почему так могут не все? Потом интерес расширился: что всё-таки высшее в человеке? После школы я поступил в Московский авиационный институт, но уже в середине обучения понял, что больше мне интересна не техника, а человеческая душа. Так я оказался на психфаке.

— А вы уже были верующим, когда учились на психфаке?

— Нет, я же человек старой формации, воспитание получил советское. Семья была не религиозной. Я был очень атеистически настроен, и психология была у нас отнюдь не религиозная, ведущим в ней был деятельный подход. Так и учился, так и шел по жизни. Но однажды один из моих сокурсников позвал меня на курсы «саморазвития». Как оказалось, это была эзотерическая группа — они работали с «энергиями». Там преподносилось эклектическое учение, в котором были намешаны элементы индуизма, буддизма, отдельных практик православия, мусульманства и индейцев Америки… Но именно на этих занятиях я впервые на своем опыте ощутил, что реально существует некая энергия, что-то нематериальное. И мой жесткий материализм дал трещину. Как ни парадоксально, именно там я впервые услышал молитву «Отче наш», и это произвело на меня невероятное впечатление. Там я впервые стал способен серьезно говорить о Боге. Слава Богу, Господь уберег и не дал по-настоящему погрузиться в пучину эзотерики и погрязнуть в ней. Можно сказать, что Он провел меня прямо по лезвию.

Через какое-то время я разочаровался в этом «учении» и ушел из группы. Но у меня уже начали складываться какие-то отношения с Богом, и я понимал, что самое высокое, что может быть в человеке — это Бог и возможность быть с Ним. И я начал молиться, еще, по сути, не умея это делать. Я обращался к Нему: «Господи, я знаю, что Ты есть, приведи меня к Себе — сам не знаю, как». А потом в какой-то момент моя жена решила креститься, и я крестился вместе с ней. После этого были курсы катехизации в Даниловом монастыре, воцерковление, Свято-Тихоновский институт.

— А почему именно МГУ? Трудно ли было поступить, сдать экзамены?

— У меня за плечами уже было шесть лет учебы — привычка учиться, готовиться, сдавать экзамены. Поэтому не помню, чтобы было особенно тяжело. А почему МГУ — а что еще? Учиться так учиться.

— Какими были годы вашей учебы на психфаке, какие преподаватели и курсы запомнились?

— Ну прежде всего — Борис Сергеевич Братусь: потрясающий человек, потрясающий педагог, умел заинтересовать студентов. Курс Александра Григорьевича Асмолова запомнился — очень глубокая, красиво выстроенная программа. Еще помню Юлию Борисовну Гиппенрейтер — мы на разных курсах с ней встречались, очень интересный человек и преподаватель. Покойный Илья Имранович Ильясов тоже был интересный педагог. Вот они запомнились, пожалуй, больше всего.

— Как сорок лет назад изучали психологию? Какие идеи, подходы были ведущими, сильно ли они отличаются от современных? Приходилось ли в позднесоветское время читать что-то «из-под парты»?

— Я не знаю, как сейчас преподают на психфаке, потому что, став священником, отошел от психологической деятельности. А раньше основным подходом был деятельностный, материалистический, в духе марксизма. Но при этом можно было свободно знакомиться с другими направлениями, например гештальтпсихологией, психоанализом, гуманистической психологией — никаких запретов не было.

— И как сложился ваш профессиональный путь?

— После окончания МАИ я два года отслужил в армии офицером (в институте была военная кафедра), затем три года отработал по специальности в конструкторском бюро, проектировал летательные аппараты. Потом перешел в Научный центр психического здоровья в лабораторию математики — занимался разработкой информационных систем.Это был переходный этап. В то время компьютеры только появились и о таких информационных системах, как сейчас, никто даже не мечтал. Параллельно я поступил в МГУ и начал трудиться в том же центре, но уже как психолог — исследовал особенности ценностно‑смысловой сферы больных. Я пытался понять, как вера отражается на жизни, здоровье и — главное — на перенесении болезни и выздоровлении пациентов. В этом русле и шло мое дальнейшее развитие.

— Почему же вы выбрали психфак, а не психиатрию в медицинском вузе?

— Понимаете, то, что меня интересовало — не совсем медицина. Мы же говорим о высшем в человеке, а высшее — это явно не тело.

— А психическое здоровье — всё‑таки больше про тело?

— И да, и нет. Вопрос о том, как соотносятся душа и тело, не до конца решен даже в богословии, не говоря уже о светской психологии.

Подавляющее большинство врачей, которые работали тогда в НЦПЗ, были реалистами, и к вопросу веры было очень сложное отношение — отсюда такое хитрое название моей дипломной работы. Мне хотелось изучать влияние веры на людей, и мой научный руководитель меня поддержал, но настоятельно советовал убрать само слово «вера». Я стал икать естественно‑научные аналоги, как бы проекцию веры на естественно-научную сетку представлений. Так появилась длинная конструкция: «Состав и структура высших уровней целостно‑смысловой сферы человека». Каждый раз, когда можно было написать просто «вера», мне приходилось использовать эту конструкцию.

Зачем священнику психология

— В 1997 году вы стали диаконом, а через два года — священником. Как пришло решение принять священный сан?

— Когда я убедился, что высшее, что есть в человеке, — вообще самое высокое, что есть — это вера, Бог, я понял, что надо стремиться туда. А это значит — больше молиться, принимать большее участие в богослужении, служить, выстраивать и погружаться в реальные и серьезные отношения с Богом. И поступление в Свято-Тихоновский институт было для меня естественным шагом на этом пути.

— А помогает ли образование психолога в служении в Церкви?

— Помогает. В Церкви отношение к психологам неоднозначное, потому что и психология очень разнообразна — часто психологи основываются на принципах, далеких от христианской антропологии. А еще психологи порой считают возможным для себя вмешиваться в область, которой должны заниматься священники, — например, в вопросы отношения к Богу.

Мне в храме психология помогает. В священнической практике очень много вопросов прихожан относятся не к духовной, а к психологической области — например, проблемы в отношениях с детьми, мужем, женой или на работе. Это не совсем про духовную жизнь. Если человек действительно живет верой, стремится к Богу, тогда и все остальные стороны жизни могут выстроиться, прежде всего, на основе Заповедей. Такой путь возможен, но он долог, труден, и все изменения выстраиваются постепенно. А если внутренний мир «построен» не до конца, проще и скорее помочь разобраться со многими вопросами на психологическом уровне. Впрочем, это нисколько не исключает религиозного, духовного развития человека.

— Вы много лет служите в больничном храме в честь иконы Божией Матери «Целительница» при Научном центре психического здоровья. В чем особенность работы с такими прихожанами? Что должен знать священник, если на исповедь приходит психически больной?

— Чтобы правильно и конструктивно работать с психически больным человеком, нужно представлять хотя бы основные моменты, связанные с его болезнью: что такое бред, галлюцинации, навязчивые состояния — и как эти расстройства сказываются на человеке. Это позволяет правильно направлять свои усилия в ту конструктивную сторону, в которую человек способен двигаться, и — соответственно — не пытаться двигаться туда, где движение невозможно. Даже самые минимальные знания помогают сориентироваться при взаимодействии с такими людьми.

Дам грубую схему. Существует душа человека, психика — в ней проявляется болезнь, не давая этой самой душе нормально действовать. Священник должен основывать работу на том, что остается здоровым, не поврежденным в больном, в том направлении, которое для человека доступно. Потому что, если опираться на стороны души, поврежденные болезнью, или не учитывать эти повреждения, ничего не получится. Бессмысленно, например, убеждать человека, страдающего бредовыми идеями, в ошибочности этих идей, потому что бред по определению не поддается логическому, рациональному воздействию. Совсем. Если, предположим, бред состоит в том, что больным управляют зеленые человечки с Марса, то никакие логические доводы и научные данные изменить этот бред не помогут. И священнику необходимо понимать, что такое бред, суметь определить бредовые представления пациента (а это далеко не всегда просто сделать) и построить общение так, чтобы не опираться и не включаться в эти представления.

Или, скажем, в навязчивом состоянии человек совершает повторяющиеся действия, которые не может не совершать. Например, моет руки 80 раз в день, так что кожа начинает сходить. Спрашиваешь: «Ты вообще понимаешь, что делаешь?» — «Понимаю. Но не делать не могу». И убеждать его, что это глупо и неправильно, бессмысленно — он и так всё понимает. Просто сказать «не делай» тоже бесполезно: не делать этого он не может. Надо найти что-то еще, такое, что он мог бы сделать и что бы помогло ему справиться с навязчивостями. Вот священник и должен опереться на здоровое в человеке — предложить ему опору из другой области, которая поможет справиться с трудностью или обойти ее. Найти такой путь — это творческий процесс.

— Некоторые священники утверждают, что психическая болезнь — это просто одержимость бесами…

— Есть такая точка зрения. Поскольку в Евангелии сказано, что Христос исцелял бесноватых, некоторые христиане считают, что все психические болезни так или иначе связаны с беснованием. А поэтому надо не лечиться, а изгонять бесов, ведь лекарствами от них не избавишься.

Мне такой подход кажется неконструктивным. Да, бесы есть, и они действуют во всех: когда мы совершаем грех, бесы в этом участвуют. Можно всё рассматривать с этой точки зрения, однако настоящее беснование — совершенно другое явление.

Разбираться с этим важно, но это очень сложный вопрос, и он постоянно возникает в Центре психического здоровья при работе с православными пациентами. Для врачей принципиально важно понять: то, что происходит с человеком, это проявление болезни или беснования? Потому что если это болезнь, то воздействовать надо на тело — лекарствами, например. А если беснование, то уколы и вообще медицинские процедуры бессмысленны — перед нами другая материя, и для работы с ней нужны совершенно другие подходы. Разделить эти вещи очень сложно, но настоящее беснование проявляется крайне редко.

— Но всё‑таки бывает?

— Бывает. В том же Центре психического здоровья проводилась международная научная конференция, посвященная в том числе проблеме беснования. На ней выступали католические священники‑экзорцисты — у католиков существует целая система их подготовки. Экзорцистов спрашивали, как они отделяют психическую болезнь от беснования. Оказалось, что для них это тоже составляет проблему. Они выделяют некоторые признаки беснования. Например — реакция на святыню. Но признаки эти не является абсолютными, достаточными, потому что неотличимо похожую реакцию порой проявляют не бесноватые, а психически больные люди. Достаточным признаком настоящего беснования католики считают проявление паранормальных явлений. Например, человек вдруг начинает говорить на иностранном языке, которого не знает — тут действительно можно говорить об одержимости. Причем, как утверждали экзорцисты, такие проявления необычайно редки. Так, один из них говорил, что за 20 лет интенсивной практики случаев настоящего беснования у него наблюдалось всего три-четыре. Так что приписывать все болезненные проявления действию бесов некорректно.

— А как в России изгоняют бесов? У нас же нет института экзорцистов.

— Да, института нет. И наше отношение к изгнанию бесов принципиально отличается от католического. Они считают, что экзорцизму можно научить, как учат любой другой профессии — психологии, например, или журналистике. Мы считаем, что изгнание бесов — это дар, который даётся Богом. И если в первые века этот дар давался практически всем христианам, то сейчас ситуация иная. Дар этот редкость, и дается он тем, кто победил в себе страсти, преуспел в добродетелях, кто всей своей жизнью стремится быть с Богом. Причем когда и кому из таких христиан давать этот дар, а кому нет, решает Сам Бог. Таких людей мало, и научить этому в институте или на курсах нельзя: это способ жизни, особый подвиг.

У нас существуют так называемая отчитка — особые молитвенные действия, призванные изгнать бесов. Совершают их священники по особому благословению священноначалия, как, например покойный отец Герман (Чесноков) в Троице-Сергиевой Лавре. Он принял и нес это сложное и опасное послушание.

Но, повторюсь, настоящее беснование — очень редкий случай. Из опыта общения с психическими больными я не встречал ситуаций, которые однозначно указывали бы на одержимость. В большинстве случаев всё сводится к болезненным проявлениям. Таких людей лечат как обычно, но одновременно они участвуют в Таинствах, о них молятся священники, родные и близкие.

Между церковью и кабинетом психотерапевта

— В чем разница между духовником и психологом? Как понять, с какими вопросами идти в церковь, а с какими — к психотерапевту?

— Это довольно просто. В центре церковной и вообще христианской жизни — Бог. Когда человек по‑настоящему приходит в Церковь, он старается жить так, как заповедал нам Бог, молиться, участвовать в Таинствах… Всё, что относится к этой стороне жизни — компетенция священника, духовника.

В центре деятельности психотерапевта — человек вообще говоря, безотносительно Бога. И деятельность психолога выстраивается совершенно в ином пространстве, в ином контексте с иными целями.

Духовник помогает человеку выстроить свои отношения с Богом в соответствии со словом Божиим. Ведь Бог абсолютно точно знает, как устроен человек, хочет и может привести человека к счастью, к максимально возможному для человека совершенству. И через такое выстраивание внутреннего мира человек обретает гармонию с внешним миром вообще и людьми в частности. Психотерапевт помогает человеку решить достаточно локальные проблемы, связанные с отношениями, эмоциями, конфликтными ситуациями. Если человеку кроме таких решений ничего не надо, то ему к психотерапевту.

— А уместно ли просить у Бога чего‑то материального — например, квартиру? Или, если не получается на нее накопить, лучше проработать это с психологом, а к Богу обращаться по более «возвышенным» поводам?

— Конечно, просить можно и нужно — всё зависит от веры человека. Но важно помнить, что Бог даст только то, что будет ко спасению человека. Это не обязательно то, о чем человек просит, не обязательно так, как он хочет, и не обязательно тогда, когда он ждет. Бывает, человек молится долго — три месяца, полгода, год, скажем, о больном родственнике, а тот не выздоравливает. И тогда возникает вопрос: «Что это за Бог? Почему Он не помог?» Но Бог, обладая абсолютным всеведением и всемогуществом, действует по Своему Промыслу, которого мы не знаем. Он помогает нам в контексте вечной жизни человека, а не только материальной, временной.

Есть, например, молитвы митрополита Филарета — очень глубокие, где он говорит примерно так: «Господи, я даже не знаю, чего просить у Тебя. Ты Сам знаешь, что мне нужно, как лучше меня вести. Делай, как знаешь, я принимаю абсолютно всё, что Ты даешь». Чтобы так молиться, нужен высокий уровень веры, настоящее обращение к Богу.

— Мы уже говорили, что отношения между психологией и православием порой напряженные. С одной стороны, некоторые психологи смотрят на христианскую психологию с недоверием — говорят, что это примерно то же самое, что иудейская физика. С другой стороны, некоторые священники считают, что православному человеку достаточно богословия и аскетики, а психология — подозрительная дисциплина, чуть ли не от лукавого. Каково ваше мнение?

— Прежде всего, сравнения вроде «мусульманская математика» или «иудейская физика» не вполне корректны. Если посмотреть на психику человека, можно выделить разные уровни. В тех частях, которые связаны с поддержанием жизнедеятельности тела, с восприятием, памятью, мышлением, никакой конфессиональной психологии быть не может: строение тела, процессы мышления и памяти у всех схожи. Но есть часть психики, которая связана с личностью. И здесь мировоззрение, в том числе религиозное, сильно сказывается на применяемых нами методах, потому что все представления о личности опираются на определенную антропологию.

Приведу упрощенные примеры. Есть, скажем, бихевиоризм, который практически все проявления человеческой жизни (в том числе дружбу, любовь, самопожертвование) трактует как сложную систему условных рефлексов. Есть когнитивная психология, которая сводит психику к процессам познания, переработки и хранения информации — и тогда человек воспринимается как устройство для обработки данных. У этих направлений есть эмпирическая база, и в определенных областях они работают. Христианская же психология опирается на христианскую антропологию и работает именно на личностном уровне. Поэтому говорить о христианской психологии можно, но имея в виду именно этот специфический ракурс, а не попытку «переписать» базовые психические процессы.

— Так получается, можно одновременно ходить в храм и на сессии к психологу?

— Можно. Но важно отдавать себе отчет, зачем ты идешь к психологу и чего хочешь достичь. На нашем приходе есть прихожане, которые стали психологами — это хорошие, воцерковленные люди. Был случай: одна наша прихожанка, психолог, начав заниматься психокоррекцией и психотерапией, пришла ко мне, и мы долго беседовали, чтобы у она смогла осознать и четко сформулировать критерии, которые позволили бы ей отделить психологическую область — где она была профессионалом и могла успешно и эффективно действовать, оказывать помощь, — от области духовной, где психологические подходы неадекватны и где она с большой вероятностью может навредить, сама не желая того.

Если православный воцерковленный человек обращается к психологу, то имеет смысл обсуждать ему со священником те моменты, где у человека возникают сомнения, где он чувствует, что психолог его ведет не туда, вторгается в духовную область, в которой он некомпетентен. При этом хорошо бы заранее понять, в рамках какой концепции работает психотерапевт. Например, в некоторых направлениях психоанализа большинство проблем так или иначе выводится из сексуальной сферы (здесь, опять же, своя антропология, отличная от христианской). А один из способов справиться с подобными нарушениями — «канализировать» сексуальную энергию. Получается примерно так: «У тебя проблемы? Смени или заведи партнера, и всё будет хорошо». Понятно, что для православного человека это совершенно неприемлемо.

Родители: чтить, но ограждаться

— Сейчас популярные психологи активно учат отстаивать личные границы, в медиа постоянно обсуждают проблему сепарации. Стоит ли ограждаться и защищаться, например, от родителей, свекрови, тещи, если они действительно причиняют боль и разрушают твою жизнь?

— Отношения с родителями и ближайшими родственниками действительно могут превратиться в большую проблему, которую надо решать. В этом смысле выстраивать определенную дистанцию нормально. Но важно делать это осознанно и отдавать себе отчет, на каком основании ты ее выстраиваешь. Бог дал нам заповедь безусловного почитания родителей. И еще Он дал нам заповедь любви — ко всем. И, в идеале, выстраивать дистанцию или «ограждаться» от родных нужно, не нарушая этих заповедей. Как это сделать, вопрос непростой, он требует творчества и приложения усилий с нашей стороны. И еще, выстраивая отношения с родителями, нам надо научиться с ними не воевать. Воюем мы с врагами, а родители и близкие родственники нам ни разу не враги. С ними надо как-то по-другому…

— А как сепарация видится с точки зрения священника? Я постоянно слышу: нужно дистанцироваться от родителей, от родителей супруга, принимать решения самостоятельно. Насколько это важно, или все‑таки нужно «чтить отца и мать»?

— Мы уже говорили, что заповедь «чти отца своего и мать свою» никто не отменял. Обратите внимание, в Законе Моисея не сказано: «Чти родителей, если они хорошие люди, а если плохие, то не чти». Поэтому нам нужно научиться почитать своих родителей, какими бы они ни были. Но при этом, если ты уже взрослый человек, ты не обязан поступать исключительно так, как говорят родители. Так что, с одной стороны, важно постараться увидеть в советах родителей заботу и любовь, и эту их любовь принять. А, с другой — относиться к их словам не безусловно отметая их, а с разумением. То есть, воспринять их слова, с благодарностью взять из них все разумное, хорошее, что там может быть, а все вредоносное, неприемлемое пропустить мимо себя, не оставлять в себе. И делать это желательно с любовью.

— А если отношения по‑настоящему вредоносные, можно ли тогда отгородиться? Допустим, родители страдают алкоголизмом или разрушают твою собственную семью.

— Да, можно отгородиться. Но даже в таких случаях почитание родителей не отменяется. Как минимум, о них нужно молиться. И стараться делать для них что‑то хорошее, быть им благодарным хотя бы за то, что ты вообще есть в этом мире.

Сорок человек в одной бытовке

— Вы настоятель строящегося храма Иконы Божией Матери «Нечаянная Радость» в Чертанове. Расскажите, пожалуйста, о нем.

— Храму в ноябре будет десять лет. Всё началось с очень непростой обстановки: были протесты против строительства, и перед нами стояла задача как можно скорее начать служить. Поэтому сначала мы использовали бытовку, в которой оборудовали первый храм, — служили в ней три года. Было непросто: электричества не было, обходились генератором, воды до сих пор нет, но надеюсь, что совсем скоро она появится. При этом время было очень хорошее: всё делалось дружно, душевно. Когда мы служили первый молебен в этой бытовке, в ней поместилось сорок человек! Именно тогда и начал складываться наш приход.

Потом мы начали собирать деньги и построили дом причта с домовым храмом, в котором сейчас с вами беседуем. При нем уже есть условия для полноценной приходской жизни: трапезная, классы для занятий с детьми и взрослыми, складские помещения… Постепенно шло проектирование большого каменного храма — его строят по образцу средневековых псковских храмов XIV–XVI веков. Внутри тоже планируется выдержать этот стиль. Сейчас, наверное, самый «грязный» этап строительства — мы подключаем сети: электричество, воду, канализацию, тепло. Но скоро этот этап закончится. и будет очень красиво. Хотя и сейчас красиво, когда пройдет дождь (смеется). Надеемся, что в этом году введем постоянный храм в эксплуатацию и начнем в нем служить.

— А какой у вас приход?

— Хороший приход, дружный, люди замечательные. Очень много помощников, ведь один священник храм не построит. Есть воскресная школа, приходят дети. Есть волонтеры, которые поддерживают участников СВО. Ведется социальная работа: помогаем бездомным, поддерживаем людей, которые обращаются за помощью. И миссионерская работа тоже есть. Мы уже несколько лет посещаем филиал Московской финансово-юридической академии на Варшавском шоссе, налаживаем взаимодействие со студентами.

— У нас студенческий журнал, поэтому не могу не спросить: как в жизни храма участвует молодежь?

— Молодежь активно включена в нашу единую общую жизнь. Когда мы строили домовой храм, была нужна физическая помощь: что‑то перетащить, переложить, помочь с материалами. Зимой необходимо почистить снег, летом — постричь газон. И ребята активно помогают в этом. Кроме того, у нас хорошо развита молодежная группа, ребята занимаются с детьми после Литургии, организуют для них игры. Детям это интересно, и родителям такая помощь очень нужна. Молодежка организовала театральную студию: ставят спектакли и показывают их на приходах, в детских домах, на конкурсах. Активно участвуют в спортивных мероприятиях и сами организуют их. Звонят в колокола, поют на клиросе, поздравляют с праздниками (например, с Пасхой и Рождеством) больных и немощных прихожан, ходят в походы, помогают тем, кто находится на фронте, и их семьям… Много чего делают они.

— Какой совет вы бы дали нынешним студентам МГУ?

— Я бы посоветовал любить профессию, которую ты выбрал. Интересоваться ей, стремиться расти в ней, хотеть стать настоящим специалистом.

Важно серьезно относиться к учебе — это особый период, своего рода благословение, когда большую часть времени вы можете посвятить освоению профессии. Надо использовать это время и ничего не терять, потому что потом появляются семья, дети, работа, сил и времени на это уже не будет хватать.

И, конечно, параллельно с учебой нужно стараться становиться хорошим человеком, а если ты христианин — то и хорошим христианином. Ведь учеба в вузе — это не только получение знаний, но и воспитание личности, возрастания души. Наверное, это самое главное.