Ласло Краснахоркаи: фигура несогласия

К первой группе стоит отнести всех, чей литературный дар приносил людям утешение, наполнял смыслом и силой, служил примером для подражания. Это и Редьярд Киплинг, и Юджин О’Нил, и Михаил Шолохов, и Иван Бунин, и Рабиндранат Тагор, и Гюнтер Грасс, и Сельма Лагерлеф, и Сингрид Унсет, и Борис Пастернак с Иосифом Бродским, и отчасти даже Александр Солженицын. Продолжать можно очень долго.

Во вторую группу, дабы никого не обидеть, распределим всех концептуалистов и абсурдистов, философов от литературы и литераторов от философии, чьи произведения завораживали, удивляли и вызывали полемику. За их книгами охотились, но не всегда прочитывали до конца. Зачислим сюда Сэмюэля Беккета, Жана-Поля Сартра (единственный писатель, добровольно отказавшийся от премии, чтобы не стать продажным представителем истеблишмента) и неожиданного Боба Дилана.

«Фигура согласия» — чисто политическое решение. Когда за жаркими спорами жюри не приходит к единому мнению, приз, как злополучная княжна из рук Стеньки Разина, «не достается никому». То есть достается, но не по литературным критериям. Всякий пусть сам наполняет список, но возглавить его могут или либеральная белорусская писательница Светлана Алексиевич, или, наоборот, консервативный австрийский драматург Петер Хандке, чье награждение немало скандализировало силы, одобряющие отделение Косова от Сербии и не сочувствующие трагической судьбе Слободана Милошевича.

И, наконец, к четвертой группе можно отнести англоязычных авторов из стран третьего мира, произведения которых не становятся заметным событием даже несмотря на авторитетную премию. Да и такую ли авторитетную? Скорей просто раскрученную, популярную в профанном мире. Ни Гонкуровскую, ни Пулитцеровскую, ни тем более Букеровскую премию в плане литературного значения «Нобель» не перекрывает.

Придумав сии немудрящие правила и категории, я тут же вынужден признать их нелепость и несостоятельность. Потому что талант венгерского прозаика Ласло Краснахоркаи, лауреата Нобелевской премии 2025 года, одновременно и принадлежит к каждой из этих групп, и выходит за рамки любых определений. Пространное и объемное, как почти всегда у Нобелевского комитета, обоснование награды — «За его захватывающее и пророческое творчество, которое посреди апокалиптического ужаса утверждает силу искусства» — довольно точно охарактеризовывает плоды трудов Краснахоркаи. С небольшими, как в бородатом анекдоте, поправками: не захватывающее, а скорее затягивающее; не пророческое, а ретроспективное; и не утверждает силу искусства, а силой искусства утверждает победу над смертью.

Дебютным романом «Сатанинское танго» (1985) Ласло сразу задрал планку, выпустив мощное и оригинальное высказывание, полное напряженного психологизма и хладнокровного взгляда. Автор словно весь обращается в этот переходящий с предмета на предмет взгляд, безжалостно следящий за вещами мизерабельными, которыми гнушались авторы Золотого века, пропускали суровые русские деревенщики и фильтровали отвязные американские битники. Боль, страдания и нечистоты подавались классиками либо как инородная сила, либо как недружественная среда, либо как противная, требующая изничтожения данность. Но в постмодернистской оптике Краснахоркаи начисто отсутствует какая-либо рефлексия вопиюще убогой реальности, в которой пребывают герои. Если Гоголь называл смех единственным положительным героем «Ревизора», то Краснахоркаи делает распад, деградацию, предательство и подлость главными действующими лицами «Сатанинского танго».

Сюжет романа прост. Из кафкианского города с его учреждениями и кабаками в забытую богом и людьми полубунинскую-полумамлеевскую деревню возвращается странная парочка, Иримиаш и Петрина. Это пародия то ли на прошедших партийную школу Верховенского со Ставрогиным, то ли на выпавших из инфернальной реальности Азазелло с Коровьевым, то ли на захлебнувшихся в инфернальности Остапа Бендера с Шурой Балагановым. Их цель — перевезти деревенских жителей в город и основать агентурную сеть из верных людей. Цель глупейшая, исполнение не блещет изяществом, но переезд состоялся. И роман, как весь Краснахоркаи, не о том, чтобы что-то получилось, наладилось или хотя бы исчезло. Самый лютый постмодернизм — в том, что ни действия персонажей, ни сами персонажи никак не оцениваются. «Добрый» писатель не дает нам ни костылей читательского саспенса, ни просторной коляски романтических отношений, ни веселой светской беседы. Путешествие будет долгим и тягостным, но в конце — и в середине, и вообще после двух прочитанных предложений (не каждый сможет осилить три предложения Краснахоркаи) — гарантирован катарсис. Это как с «Чеховскими мотивами» Киры Муратовой: тягостная, изнурительная, кажущаяся бесконечной картина дарит незабываемое чувство примирения и какого-то биологического восторга незадолго до финальных титров.

Публикация такого романа в коммунистической Венгрии была невозможна. Не столько из-за беспросветного пьянства, тунеядства и неразборчивости в связях, присущих, по мнению автора, венгерскому крестьянству, сколько из-за кафкианского заведения полицейского толка, описанного в книге, и странных шпионских игр, которые затевают Иримиаш с Петриной. Слишком много отсылок к сатирическим и антисоциалистическим шедеврам прошлого плюс вознесение на небо девочки-самоубийцы да какие-то мессианские ожидания чуда у деревенских жителей. Попахивает, знаете ли, религиозной пропагандой! Так что тридцатилетний выпускник Будапештского университета Ласло Краснахоркаи получает грант на работу в Берлине и отбывает в город кофе и сигарет. Там он напишет второй роман «Меланхолия сопротивления» и вырвется на просторы Азии и Америки.

Эта «Меланхолия…» уже в названии хранит какой-то томительный парадокс, разрастающийся до психологического коллапса. В некий город — не в Будапешт, конечно, но, возможно, тот же, что в «Сатанинском танго» — приезжает странный цирк, единственным номером которого является туша исполинского кита, передвигаемая в гигантском фургоне. Казалось бы, кит — яркий образ в европейской культуре: тут тебе и «Моби Дик», и Иона во чреве, — однако Ласло не станет нас развлекать библейскими анекдотами или играть в постмодернистские палимпсесты с Генри Мелвиллом. Иногда кит — это просто кит.

А в городе живет полоумный почтальон Валушка, робко просвещающий слабообразованные городские низы перфомансами на тему движения небесных сфер. Иллюминат-народник, «бессребреник, с-сукин сын». Мама его, кстати, и впрямь порядочная бестия: погрязнув натурально в мещанском быту, госпожа Пфлаум отвадила простачка-сына от дома, поселив в каком-то обветшалом сарае, и знать не хочет кровинушку. Сынок же, как истинный интеллигент, тянется к загадочному профессору Эстеру — музыканту-мыслителю, живущему в затворничестве и экспериментирующему с гармоническим рядом допифагорейского периода. Иными словами, бренчит на расстроенном пианино.

В обоих романах сильна тема ухода от мира, остракизма и добровольного заточения, в которое уходят тонко чувствующие или не до конца озверевшие натуры. В «Сатанинском танго» это доктор, который как бы становится автором, закольцовывая первые и последние страницы текста. В «Меланхолии» — профессор музыки, выгнавший приземленную супругу из квартиры и живущий благодаря ежедневным визитам Валушки. Супруга же тянет карьерную лямку и мечтает отомстить мужу, втянув его в нелепую общественную деятельность. Дело в том, что город погряз в коммунальном бездействии, всё тонет в мусоре, и народ живет, не чуя под собою страны, а только шуршащий и прогибающийся мерзлый шлак. Однако с приездом «цирка» и появлением невидимого карлика по имени Герцог начинаются массовые погромы и грабежи, и до вмешательства войск анархия нарастает. Получает развитие и тема заговора: от устройства бессмысленной сети из пейзан-сексотов до бунта из чрева кита во главе с каким-то линчевским карликом.

За внешней тяжеловесностью текста, избыточностью ярких деталей, неспешностью повествования «Меланхолия сопротивления» скрывает мощную терапевтическую структуру притчи и глубокий психологизм. Роман снова отрицает движение времени и указывает на трансцендентные, инфернальные силы, пытающиеся это самое время внедрить. Обе книги подчеркивают незавидную роль интеллигенции — самоустраняющейся, отвлеченной, зажатой, живущей в бессмысленной суете, пляшущей на выбитой из-под ног табуретке. Обе по-своему закольцованы: «Танго» буквально заканчивается началом, концовка же «Меланхолии» становится удивительным кольцом адронного коллайдера, бодрого распада тела и его выхода в пространство жизни в новом, атомарно-субстанционном виде.

Ласло Краснахоркаи умудрился создать самую не-фантастическую вселенную, полную скорби, страданий и надежды. Третий роман из задуманной автором трилогии, «Возвращение барона Венкхайма», выйдет в русском переводе в 2026 году. Судя по аннотации, таинственные лжемессии и затворники-идеалисты нам гарантированы, а циркового безумия добавят байкеры-неонацисты и детская любовь главного героя.

Вообще же Краснахоркаи не слишком быстро переводят на русский, о чем сам он сетует в нечастых интервью. Помимо того, что спрос на серьезную литературу неукоснительно падает, это попросту тяжело. Огромные пассажи, ритмизованные в джазово-синкопальном духе, переводятся почти как «Илиада», где и смысл важен, и музыка речи должна ему соответствовать. Зато предыдущие издания после вручения Нобелевки здорово выросли в цене.

Кстати о Гомере. Еще одним официально изданным в России произведением Ласло (сетевой перевод романа «Война и война» читабелен, но грязноват) стал рассказ «Гомер навсегда». Изящная вещь с музыкальным оформлением (QR-код в начале каждой главы ведет к соответствующей композиции венгерского перкуссиониста Миклоша Сильвестра) демонстрирует актуальную среди современных литераторов трансмедийность. Что же до текста, то это пунктирно рассказанная история обычного человека, мятущегося в метафизической панике и ждущего расплаты от мистических немезид с бейсбольными битами. Рассуждения о природе страха и смысле спасения, обретение надежды в звуках чарующей «Одиссеи» и нелепая случайность в двух шагах от спасения доводят рассказ до высот философской притчи с элементами античности и паранойи.

Основной вопрос — читать этого самого Краснахоркаи или не читать — однозначного ответа не имеет. С одной стороны, тексты важные, глубокие, оригинальные и в то же время традиционные, растущие из обильно унавоженной почвы мирового модернизма. С другой стороны, у кого-то «Тихий Дон» до сих пор не читан, а Ласло еще и диссидент, и Виктора Орбана недолюбливает, и о нынешних событиях высказывается точно не в пользу России (не из русофобии, а скорее по инерции, унаследованной с советских времен). Но лично я благодарен судьбе, что познакомился с этим писателем, и «Возвращение барона Венкхайма» непременно прочитаю.

Начать же знакомство с его творчеством русскому человеку следует с рассказа «Рождение убийцы» (2008). В нем видно и теплое отношение к историческому пути славян, и неожиданно глубокое восприятие иконы. А нетривиальная (то ли разочаровывающая, то ли, наоборот, многообещающая) концовка прольет свет на непрекращающийся диалог Ласло Краснахоркаи с Федором Михайловичем Достоевским, который воспел парадоксальность русской души, распятой между полюсами святости и убийства.

Мнение автора может не совпадать с позицией редакции