Если Бог любит, то почему попускает беды и страдания?

Кого Бог любит, того испытывает

В Евангелии есть момент, когда Спаситель исцеляет слепого юношу, и апостолы, несущие по жизни стереотип, что всякую болезнь человек имеет за грехи свои, наивно спрашивают: «Господи, кто согрешил, он или родители его, что родился слепым?» И Христос им отвечает: «Не согрешил ни он, ни родители его, но это для того, чтобы на нем явились дела Божии» (Ин. 9: 2–3). Его слепорождение было в премудром Промысле Божьем — туда, на перспективу, — что когда-то Спаситель совершит над этим человеком чудо, и видевшие это чудо восхвалят Господа.

Конечно, каждый из нас несет на себе греховное повреждение. Кто-то даже говорит, что несет грех родителей, прародителей. Это и так, и не так. Почему в некоторой степени это так? Родители с кровью передают ребенку предрасположенность ко греху. Чадо еще лежит во чреве матери и уже живет ее мыслями и ощущениями, ее радостью и грехом. Он связан с ней очень сильно. И поэтому некоторые считают, что жизнь человеческая отмеряется не от момента рождения, а от момента зачатия. Там, внутри, уже все происходит: малыш улыбается, хмурится, плачет, расстраивается, гордится, тщеславится, злится, потому что перенимает это через нервную систему от своей матери. И рождается уже с предрасположенностью ко греху. И вот в этом смысле «всяк человек ложь» (Пс. 115: 2). Каждый несет на себе греховное поражение уже в рождении от отца и матери своих.

Но не всегда скорби, болезни, несчастья — это результат греха. Иногда они действительно посещают из-за нашей неправильной жизни, и люди говорят: «Да, мы понимаем, почему страдают грешники. Это Господь их воспитывает». Но почему страдают праведники? Часто они страдают не за что, а для славы Божией и для того, чтобы их праведность совершенствовалась, оттачивалась в смирении. Чтобы избавлялись они от мнения о самом себе как о хорошем, красивом, любезном, воспитанном, культурном. Часто Господь попускает праведникам скорби, чтобы немножко их встряхнуть в мнении о себе.

А еще, конечно, для совершенствования в любви, одно из высших проявлений которой называет апостол Павел: «Любовь не ищет своего» (1 Кор. 13: 5). Настоящая любовь вся отдается любимому, не может быть эгоистичной, корыстной, и проявляться она должна и во время благополучия, и во времена скорби, и в несчастье, и в радости. Любовь всегда должна быть одинаковой. Когда мы в хорошем настроении говорим Богу: «Господи, я Тебя так люблю!» — это очень легко и естественно. Но сказать такие слова в период скорби и крайней нужды — это и есть настоящее проявление любви глубокой, нелицемерной, несентиментальной, невосторженной. Во время скорби как раз и проявляется любовь. Приходит скорбь, и вся сентиментальность улетучивается. Оказывается, это были всего лишь розовые облака, которые первая буря разметала в разные стороны.

* * *

«Его́же бо лю́бит Госпо́дь, наказу́ет, бие́т же вся́каго сы́на, его́же прие́млет. А́ще наказа́ние терпите́, я́коже сыново́м обрета́ется вам Бог. «Кото́рый бо есть сын, его́же не наказу́ет оте́ц? А́ще же без наказа́ния есте́, ему́же прича́стницы бы́ша вси, у́бо прелюбоде́йчищи есте́, а не сы́нове» (Евр. 12: 6–8). Какие точные, простые и понятные слова! Но даже некоторым церковным людям они кажутся странными, а для современных либералов это просто нонсенс какой-то. Сегодняшний мир заражен идеей искаженной любви. Люди кричат из своего эгоизма: «Я имею право быть любимым!» — и вообще не понимают слов апостола Павла. А ведь он говорит о чем-то очень серьезном, глубоком. Это духовный закон. И если вдруг в наших головах и сердцах что-то изменилось, мы стали иными для апостола, иными для Христа.

Сейчас даже многие христиане заражены этим духом эгоизма: «Я имею право! Категорически требую любви!» А что для тебя любовь? Сентиментальные слезы, сопли, слюни? Или это что-то глубокое, серьезное? Тем более любовь во время войны. Мой старший сын воюет четыре года. Рассказывает: «Как-то пришли новые пополнения, многие там были старше меня. И вдруг первая бомбежка, первый обстрел. Этих новичков настолько парализовал испуг, что они, как щенята, сбились в одну воронку. Я их и за шиворот, и пинками, и как только на них ни кричал, чтобы раскидать каждого в свою воронку, потому что в этой общей одна бомба убила бы все подразделение. Когда все закончилось и наступила тишина, я подошел к ним: “Вы простите, что я грубо с вами вел себя”. А они: “Нет-нет, вопросов нет. Спасибо большое!”»

В мирные дни сентиментальность — это просто ни о чем: какие-то добрые чувства, эмоции. Настолько все это легкомысленно, как туман: дунул — и рассеялось. А во время войны, когда летят снаряды, взрываются бомбы, сентиментальность может стоить кому-то жизни. Я сейчас говорю о духовной войне, которая идет каждый день не за наши тела, а за наши души. И на ней эти сопли и слюни могут стоить не просто жизни, они могут стоить жизни вечной.

Бог, Который любовь, наказует не из жестокости, не из-за неприязни. Он спасает. Когда ребенок находится на грани — еще шаг сделает и упадет куда-то, — родитель говорит ему шепотом? Он кричит. Если до грани еще далеко, может уговаривать, объяснять: «Дорогой мой, любимый, там может быть опасно». А когда опасность близка, шепчущий родитель погубит свое дитя. Еще шаг — и чадо упадет. И в это время родитель кричит.

Для чего Господь посылает землетрясения? Этими подземными ударами Он кричит. Посылает моры, наводнения, войны, может быть, для того, чтобы кого-то лишить жизни в формате этого мира, но спасти его душу в формате жизни вечной. Не дьявол правит миром, а Бог, и все это в руках Его. На всякую катастрофу Господь нам говорит: «От Меня это было. Это Я вам кричу».

Поэтому эта якобы жестокость… Говорю такие слова, и они мне по сердцу режут, потому что это даже не якобы, это вообще не жестокость, а любовь Божия, которая спасает нас от безумия, несохранности, неосторожности. И она будет спасать нас любыми способами. Будет шептать, целовать в лоб, обнимать и говорить: «Не делай так». И если ничего не помогает, эта же любовь Божия начнет повышать голос, может крикнуть так, что ты содрогнешься. А если не содрогнешься, шлепнет и встряхнет тебя, только бы спасти от греха. Вот это и есть любовь: «Егоже бо любит Господь, наказует». Бог любит, поэтому и попускает. Вот почему Он бывает строг, а иногда даже, как нам кажется, жесток.

Мы понимаем, когда Господь кричит, трясет, шлепает нас, чтобы охранить от греха. Но праведников-то почему? Так вот, в этом самое драгоценное: праведник в скорбях, боли, громе, землетрясении черпает усугубление своей святости. Он черпает благодать. Ведь если Бог есть любовь, наше богоподобие может быть только в любви. А одна из ее примет: «Любовь не ищет своего» (1 Кор. 13: 5). Настоящая любовь доказывается не в благополучии, а в великой скорби. Когда все ровно и спокойно, очень просто — и в то же время легкомысленно — говорить: «Я тебя люблю». Но как тяжело любить вопреки… И поэтому Господь самой высокой любовью называет любовь к врагам. Как неимоверно тяжело любить того, кто делает тебе больно, клевещет на тебя, унижает тебя, но только в этом и есть совершенство. Любить любящих — легко, а вот чтобы двигаться туда, к Божьему совершенству, нужно пытаться что-то делать вопреки.

Только не примеряйте на себя этот второй период, ведь мы еще не прошли первого — пути покаяния. Какая любовь к врагам? Мы даже друг друга не любим, друзей своих подводим и предаем. Но мы должны иметь перед собой самый высокий, правильный ориентир. В контрасте с ним мы увидим себя такой дрянью… И вот тогда начнется только первый период: покаяния, труда, слез, отчаяния в самом себе.

Только пройдя этот этап, можно уже не только говорить, но и вступать во второй, когда мы уже терпим ради Христа вроде бы даже незаслуженное наказание: «Господи, как Ты скажешь, пусть так и будет. Я сейчас не понимаю, за что Ты меня наказываешь, для чего меня трясешь, потому что духовные очи еще не открыты во мне, но я хочу Тебя любить, и поэтому просто покоряюсь».

Согласитесь, даже в отношениях с духовником, когда мы его понимаем, нам легко покоряться; когда не понимаем — у нас сразу противоречие. А попробуйте выстроить так: понимаю, не понимаю — доверяюсь, просто по любви покоряюсь. И все происходит потом. Поверьте мне: когда ты Богу покоряешься не за понимание, а просто за любовь, такие чудеса потом происходят! Когда ты не то что не понимаешь, когда у тебя все кричит, что Он что-то делает с тобой неправильно, вот только где начинается духовная жизнь. Чудеса — это и есть пространство духовной жизни. В земной жизни работают законы логики, а в духовной — чудо. Но чудо всегда вопреки. Оно произойдет вопреки нашему пониманию, желанию, недовольству, если мы Ему доверимся.

Поэтому, во-первых, Господь наказывает нас, чтобы спасти от греха, а во-вторых, чтобы дать Свою благодать. Но это уже для совершенных. Нам бы пройти первый этап, когда Он кричит: «Не делай так!» — «Что Ты мне кричишь? Я вроде бы все правильно делаю». Если Бог кричит, задумайся, Он же кричит почему-то. Ты даже не понимаешь причины, но ведь Он кричит. Вот это уже и есть окончательная и однозначная причина. Все, больше не надо других причин, если Бог кричит. Он кричит через обстоятельства жизни, через людей, через твое сердце, которое болит. А потом уже для праведных, для святых Он гремит, кричит, болит, унижает, оскорбляет.

Для современных и даже православных эгоистов я говорю страшные слова: Бог унижает, Бог оскорбляет. А почему человек не впадает в отчаяние? Если он покоряется Господу, это унижение, размазывание, уничтожение никогда не доведет его до отчаяния. До изнеможения — да. Но до отчаяния — нет. Ты изнемог, но не отчаялся, потому что понимаешь, что в этом рука Божия, которая «ими же веси судьбами» тебя спасает. Иногда даже непонятно для тебя. В этом и есть таинство любви к Богу: когда ты Его принимаешь не только понятным, но и непонятным. И даже больше: когда ты Его принимаешь в противоречии. Вот тогда это любовь. «Господи, вот я. Делай со мной все, что Ты хочешь» — это христианство. Все остальное — коммерция и лукавство.

* * *

Обратимся к евангельскому отрывку, в котором мы слышим от Господа такую странную интонацию, которая может нас смущать и даже в некоторой степени обижать. К Нему подходит молодой человек и говорит: «Позволь мне следовать за Тобой, но прежде пойти и похоронить отца моего». На что Спаситель отвечает: «Пусть мертвые погребают своих мертвецов, а ты, если хочешь следовать за Мной, не оглядывайся назад» (Мф. 8: 21–22). Эти слова, да и не только эти, могут восприниматься нашим земным разумом как очень жестокие. Бывает, мы не понимаем Христа, отчего где-то глубоко в нас рождается протест, а может быть, даже и осуждение: «Если Он принес нам заповедь о любви, как Он может в некоторых ситуациях поступать так грубо, жестоко?»

Наше понимание земной любви никак не сочетается с такими моментами. Но это искаженное понимание любви, основа которого — эгоизм, который требует только уступок, только ублажения, только радости: все, все, все, все в мою сторону. Но это искривленное понимание. Любовь не действует в одну сторону, она всегда — в двух направлениях: и к себе, и от себя. Это настоящая, гармоничная, неискаженная любовь. Искаженная действует только внутрь себя. Балованные дети не понимают слова «нельзя». Эгоистичные, они не знают слова «нет». У них есть только «хочу», бесконечно «хочу». Если это «хочу» встречается с «нельзя», происходит такая истерика!

Я иногда смотрю на слепую любовь современных матерей. Психологи заражают их каким-то странным пониманием любви: «Ребенку все можно, пусть он капризничает, балуется». В результате он вырастает хамом. Кричит, визжит в «Детском мире», на полу валяется, ножками дрыгает, а беспомощная мама не знает, как его успокоить. Наши бабушки и прабабушки знали. Как всыпали бы! Так и вырастали хорошие дети, которые понимали, что можно, а что нельзя. Знали не только и не столько свои права, сколько свои обязанности. Такова была культура нашего народа — знать не права, а обязанности. А сейчас нас перевернули: все говорят о правах, но никто не помнит свои обязанности. Это не любовь. Идет к пропасти ребеночек, а эта якобы любовь одобряет: «Иди дальше, иди, я тебе еще и дорожку выстелю». Любящие отец и мать крикнут, голос сорвут. Не слышит — за шиворот возьмут, потрясут.

Почему дети в многодетных семьях менее эгоистичны, чем в тех, где всего один ребенок? Потому что мама и хотела бы баловать, да у нее возможности нет, сил. Ей нужно свое снисхождение, терпение разделить на шесть, семь, а то и десять частей. А в семье, где один, — все ему, любимому: «Хочешь?» Ой, уже побежала, уже достала, уже купила: «Все для тебя!» В большой семье нужно уделить внимание и тому, и тому, и тому, а про этого иногда забыть. А порой, чтобы это сообщество невызревших еще карапузов привести в соответствие, приходится и прикрикнуть, и шлепнуть. И это настоящая любовь. Те родители, которые только балуют детей, на самом деле не любят их, потому что, если бы они заставили себя трезво поразмыслить над судьбой своего капризного чада, поняли бы, что сейчас они его разбалуют, и он всю жизнь будет мучиться: будет постоянно эгоистично конфликтовать на учебе, потом на работе, в коллективе, в семье. Эти родители… они не любят его. Они любят себя, свой комфорт. Потому что прикрикнуть, пришлепнуть — это же тоже твой личный дискомфорт, ведь от этого у тебя тоже будет сердце болеть. Шлепнуть свое любимое чадо, прикрикнуть на него, увидеть его слезы, его расстройство — это так больно! Но настоящие, мудрые, любящие родители соглашаются на это «больно», чтобы в перспективе не пришло великое «больно», чтобы потом не пришла большая беда. Лучше перетерпеть этот небольшой конфликт, чтобы потом не довести до большого абсурда. И поэтому Бог как настоящая любовь, а не как лицемерная, сентиментальная, эгоистичная, и исцеляет, и утешает, и наказывает, и воспитывает, и прикрикивает, а иногда даже шлепает.

У меня как-то состоялся такой спор. Оппонент мне говорит: «Ни в коем случае нельзя говорить чаду о его грехах, указывать на них, как-то обличать». Я отвечаю: «Знаете, у меня шесть детей, и, если бы я их не наказывал, не говорил, что вот это плохо, а это хорошо, у них бы ориентиров не было. Если бы я постоянно только их хвалил, поощрял, баловал, да они бы хамами выросли!» Мне приходилось и лелеять, и целовать, и обнимать, и наказывать, и прикрикнуть, и пришлепнуть. Это настоящее отцовство. Так и в духовной жизни. Ну как же не сказать своему чаду, что он сейчас делает ошибку? Может быть, оно сейчас и не поймет, но у него твое слово останется. Может быть, он вспомнит его в последний свой час и покается. А если ты будешь все время гладить его по шерсти — «все хорошо», в любых ситуациях «все хорошо», — то ты его в ад отправишь.

Но, конечно, во всем мера нужна — и в строгости, и в ласке. Культура — это и есть чувство меры. Должна быть культура во всем: в отношениях с детьми, с Богом… Кто-то не чувствует меры в баловании, кто-то не чувствует меры в строгости — и там плохо, и там. Чувство меры необходимо иметь.

* * *

В Евангелии есть притча Господа о том, как господин раздал своим рабам таланты: одному дал пять, другому — два, третьему — один. Тот, который получил пять, пустил их в оборот и извлек из этого прибыль — еще пять талантов. Так же мудро поступил и получивший два таланта и приобрел другие два. А последний раб, которому и дали-то всего один талант, не стал трудиться, просто закопал его и, когда пришел господин, сказал: «Я знаю, что ты очень строгий и справедливый. Я так боялся ошибиться и потерять этот единственный талант, что сохранил его и отдаю тебе твое». Первый приумножил, второй приумножил, а третий что получил, то и отдал. Смотрите, как на это отреагировал господин: «Лукавый раб и ленивый! Надо было тебе отдать серебро мое торгующим, и я, придя, получил бы мое с прибылью. Итак, возьмите у него талант и дайте имеющему десять талантов, а негодного раба выбросьте во тьму кромешную!» (Мф. 25: 14–30). Это аллегория. Как вы думаете, кто этот господин? Это Спаситель, наш Бог.

Иногда православные лепят себе какого-то слащавого Бога. Слова «Бог — это любовь» они понимают в формате сентиментальности. Но вдруг Евангелие говорит о Нем как о строгом, справедливом Господине. И этот Господин, имя которому любовь, произносит: «Возьмите его и бросьте во тьму кромешную». У тех, кто воспринимает любовь в формате слащавой сентиментальности, возникает противоречие: «Как Бог, Который любовь, может действовать так жестко, даже жестоко?» «Возьмите и бросьте во тьму кромешную» — это не «накажите его», это не «отомстите ему», это не потому, что Я не хочу его видеть, а потому, что он болен. И если он будет находиться в социуме, в собрании людей, то заразит своей болезнью всех Моих благоразумных рабов.

Есть такое понятие — карантин. Он не жестокая мера, а мера любви, чтобы выжили те, кто еще не заразился. Это не брезгливость по отношению к больным. Мы не гнушаемся ими, но отделяем, чтобы не заразились здоровые и чтобы эта беда не усугубилась в десять, в двадцать, в сто раз и не переросла в страшную эпидемию. Господь говорит «Возьмите его и выбросьте во тьму кромешную» не потому, что Он его ненавидит, и не потому, что не может побороть свой гнев. Для Бога нет ничего невозможного. «Прости, Господи!» — простил. Господь любит и каждого в отдельности, и всех разом. 

Вспомните, как всего одна зараза от Адама и Евы на семь с половиной тысяч лет заразила все человечество. Все их потомки страдают, плачут и болеют на этой земле. Мать несет у себя во чреве ребенка. Она еще не успела научить его ничему плохому, но он живет ее нервами, ее ощущениями, он — часть ее там, внутри. И она невольно заражает его своей греховной болезнью. Поэтому, когда православная женщина понесет ребенка, ей говорят: «Будь максимально благочестива и спокойна. Храни себя от гнева, блуда, развращения, зависти и скандалов. Храни себя, потому что всем этим живет чадо, которое лежит у тебя внутри. И оно привязано не только пуповиной, но и всеми нервами к тебе. Твоя нервная система — его нервная система. Он чувствует все, что чувствуешь ты. Он несет на себе все, что ты несешь.

Сейчас появилась какая-то новая ересь: «Бог — любовь, Он все простит». К чему это стимулирует человека? «Расслабься и греши. Раз Бог — любовь, Он все простит, а ты можешь расслабиться». Но Бог — любовь не слепая, а мудрая. И если дитя шалит, Он шлепает. Может за шиворот потрепать, сказать не только ласково, но и очень серьезно, и даже громко. Вот это и есть любовь.

Современным людям, исказившим понятие любви в какую-то либеральную вседозволенность, Господь в притче о талантах кажется странным: «Как Он может быть таким жестоким, строгим? Он же — любовь!» Так вот, строгость, сердитость, иногда даже крик — это тоже любовь, потому что нужно спасать. Хирург совершает акт любви, или он самый жестокий человек с ножом в руках? Он спасает человека. У нас хирургов порой не хватает: по три смены работают, бедные, еле стоят у операционного стола. У меня в детстве был двоюродный братик. Ему аппендицит удаляли. Везут в операционную, а он кричит: «Ой, мама, меня сейчас зарежут!» Маленький, не понимает, что его не зарежут, а спасут. Сначала немножко зарежут, вынут то, что его убило бы, а потом зашьют.

Бог есть любовь — не сентиментальная, не слащавая, не какая-то уродливая. Бог есть любовь настоящая, истинная, которая не балует человека, а спасает его. Господь понимает, насколько серьезна ситуация: жизнь и смерть. Вот о чем говорит Евангелие. Некоторые видят в нем: «Мир принес Я вам на землю» и на этом останавливаются, радуясь: «Все — мир, любовь, дружба!» А Господь дальше говорит: «Не так, как мир дает, а как Я даю вам» (Ин. 14: 27). Он дает по-другому: очень мудро, глубоко, на перспективу, а не сию минуту. Сию минуту может быть скорбь, но она ради будущего мира.

Сегодня вся наша страна несет скорбь ради того, чтобы наконец-то удалить эту страшную, постоянно висящую над нами угрозу. Тревожно и дискомфортно жить, когда они бесконечно что-то выдумывают, что-то еще на нас посылают… Сейчас идет вынужденная война ради того, чтобы потом был мир.

Книги издательства «Никея» можно купить в лавке храма мученицы Татианы (Большая Никитская улица, 1; на время капитального ремонта — вход со двора факультета журналистики МГУ). Студенты МГУ могут получить 10%-ную скидку на литературу духовного содержания, предъявив студенческий билет.