В незаслуженной тени. К 70-летию со дня кончины Ильи Сургучёва (15.02.1881 — 19.11.1956)
То, что имя не на слуху — легко заметить. Упомянешь, и нередко оказывается, что о Сургучёве просто не слышали. Несправедливость вопиющая, но, на самом деле, объяснимая, и для почитающих память писателя устранить ее — достойное дело; мы еще к этому обратимся. Здесь же заметим для православных читателей, что знаменитая повесть И. Д. Сургучёва «Детство Императора Николая II» создавалась уже в зрелые годы жизни писателя, вот и в мастерстве, с которым она написана, так заметны непринужденность и легкость. Однако еще до революции Сургучёв показал себя мастером отечественной прозы.

Писатель с юных лет
Илья был старшим сыном в большой семье ставропольского купца (исходно — крестьянина, с выдающимися предпринимательскими способностями) Дмитрия Васильевича Сургучёва, он родился 15 февраля 1881 года. Семья была крепко набожной, и первое образование старшего сына было духовным: училище, затем семинария. С юных лет Илья с увлечением вел дневник и писал, один за другим, рассказы. Первая (сразу же успешная) публикация рассказа «Трешница» состоялась весной 1898 года в газете «Северный Кавказ». С 1901 года Илья Сургучёв — студент факультета восточных языков столичного университета (монгольское отделение). Мечтал стать дипломатом. Однако зимой 1907 года печальные события в семье вернули Илью в родной Ставрополь: в январе умер отец, а вскоре и жена Ильи Дмитриевича, оставившая двух малюток-дочерей. Не оставляя помощи семье, Илья Дмитриевич с головой уходит в журналистику, принимает участие в политической и общественной жизни города. Как литератор, он заявил о себе еще живя в столице, его рассказы получили признание. Переписка, а затем и знакомство с Максимом Горьким сыграли для Сургучёва судьбоносную роль: тот убедил писателя остаться писателем.
Два слова о неоднозначной фигуре «Буревестника». Очерки Сургучёва о нем согреты теплейшим чувством. В то же время писатель весьма нелицеприятен.
Из очерка «Горький и дьявол» мы узнаем, со слов А.М. Горького, что в молодости Алеша учился иконописи. Скучно: без веры — скучно. Пришел он попрощаться с товарищами по работе, а один из них и говорит, что вот мол, специально для него, написал два образа: св. Алексия Человека Божия и… дьявола: на, выбирай. Да, читатель прав: Алеша выбрал дьявола. И держал всегда «иконку» при себе: приходите мол, Илья, покажу; о том и рассказ. Приведу из его концовки:
«— Поклонись, и все дам тебе.
И Горький поклонился. И ему, среднему, в общем, писателю, был дан успех, которого при жизни своей не знали ни Пушкин, ни Гоголь, ни Лев Толстой, ни Достоевский. И все это было <…> наваждение. И этим путем наваждения он твердой поступью шел к чаше с цикутой, которую приготовил для него опытный аптекарь Ягода». Интересно заметить, что к моменту публикации (1955) Сургучёв был знаком с версией отравления Горького печеньем, хоть эта версия «зарыта» в лагерных воспоминаниях. Ну хоть что-то хорошее о Горьком: на свет Божий вывел Сургучёва.
В начале 1910-х годов выходят два тома рассказов И. Сургучёва и повесть «Губернатор». С подачи В. И. Немировича-Данченко писатель обращается к драматургии, и успех его пьесы «Осенние скрипки» сравним лишь с успехами постановок чеховских пьес. К 1917 году Сургучёв — сложившийся писатель и драматург. На Великой войне он был без малого два года: с сентября 1915-го по август 1917, когда после тяжелого ранения попал в госпиталь. Его очерки с подзаголовком «Из действующей армии» печатали и столичные, и провинциальные газеты.
Как пишет исследователь его творчества, профессор А. А. Фокин, «революцию И. Д. Сургучёв воспринял как своеобразное «искушение», которому поддался русский народ. Он считал, что русский человек заболел «страшной психической болезнью, начал сквернить свою землю, свои храмы, избивать своих родных…»». Писатель участвует в работе Осведомительного Агентства Добровольческой Армии, целью которой была агитация в тылу у большевиков. В 1920 году Сургучёв успел организовать в Крыму литературное общество имени А. П. Чехова, занимавшееся благотворительностью, организовывавшее встречи читателей с писателями. В ноябре 1920 г. Илья Дмитриевич навсегда покинул Россию.
Чужбина без отчуждения
Сургучёв привлекает своей открытостью. Он запросто считает, что и ты — православный, запросто делится самыми светлыми впечатлениями, привлекает цитаты из Священного Писания. Его тоска по Родине — от любви. Никакого надрыва, никаких тебе «темных аллей».
По Сургучёву, именно русские внесли живое начало в многоголосую иммигрантскую жизнь Константинополя (к слову, сей город для писателя — скорее «город трех праздников», чем предмет мечты о восстановлении креста над Святой Софией). Это от них пошли «тараканьи бега» с тотализатором и прочее, прочее. По Сургучёву, российское «была не была» означает «быть». Это русское бессребреничество (чтоб не выразиться иначе и грубо) послужило основанием для общего их обозначения: хороший. «Карош, иди ко мне», — зазывает распознавшая тебя проститутка. «Русский карош, грек тфу!» — резюмирует турок. У эпитета «хороший», «хорошее» нет эквивалента ни на каком другом языке. По Сургучёву, это чувствуют все, славяне в особенности. Примечательно описание Сургучёвым разговора с чехом о русском театре. По мнению чеха, сестры в «Трех сестрах» — «самоубийцы», Наташа не более, чем Наташа, Андрей «ужасен», а итог, можно сказать, сокрушителен: «Что-то божественное».
Что же касается прочих наций (разве что немцы — всего лишь немцы), Сургучёв ироничен добродушно, легкосердечно. И когда, к примеру, в своем очерке «Бой быков в Валенсии» он описывает нетерпеливое воодушевление испанки: «Solo, solo!» (требование убить быка лишь одним ударом), то совсем не смеется над ней. Неслучайно вспоминаются ему слова Достоевского из «Пушкинской речи» о русском «всечеловеке».
Повод к порицанию
Париж не сразу стал (в итоге уже окончательным) пристанищем для Ильи Сургучёва. Он жил здесь с конца 1923 года, при своих, весьма многочисленных, разъездах по всей Европе, всегда сюда возвращался и остался в Париже во время немецкой оккупации.
После вторжения Германии в СССР летом 1941 года над русской диаспорой во Франции был установлен жесткий контроль. Все же осенью того же года последовало некоторое ослабление режима, и немецкое оккупационное командование Парижа, в порядке возвращения городу привлекательности города-праздника, велело восстановить театральную жизнь. Такое требование было адресовано и эмигрантским театральным антрепризам. Русские актеры и литераторы были поставлены перед выбором: или соглашаться «сотрудничать» с немцами, или не иметь возможности приобретать продукты питания (карточки выдавались только работавшим). Сургучёв же к этому времени был председателем «Объединения русских деятелей литературы и искусства», созданном перед войной. Все же прошел целый год, прежде чем Илья Дмитриевич согласился участвовать в организации русского театра.
После войны обвинения в «сотрудничестве с немцами» не заставили себя долго ждать, и по сей день соответствующее клеймо мешает полноценному возвращению в Россию драгоценного имени писателя.

Приведем письмо Сургучёва редактору «Русского Патриота» (издание просоветской организации во Франции «Союз русских патриотов», ноябрь 1944): «Милостивый Государь, господин Редактор! В №3 Вашей уважаемой газеты напечатано, что я занимался гитлеровской и антисоветской пропагандой. Разрешите сим заявить, что все сие не соответствует действительности: за 25 лет литературной эмиграции работы я ни ЕДИНЫМ СЛОВОМ не обмолвился о Гитлере и гитлеризме по той простой причине, что я ничего не понимаю в политике; за 25 этих же лет я едва ли написал 25 строк о большевизме по этой же причине».
По обвинению в коллаборационизме, Сургучёв был арестован и заключен под стражу, но в тюрьме пробыл недолго: суд признал его невиновным.
Оллонгрен мог прочесть
Принято считать, что повесть «Детство Императора Николая II» Сургучёв издал к 35-летию со дня мученической кончины Царской Семьи (Париж, «Возрождение», 1953). Оно так и есть, но недавно возникли важные уточнения.
Занимаясь перепиской философа И. А. Ильина и композитора Н. К. Метнера, исследователь Андрей Юрьевич Лисица обнаружил, что Ильин вырезал из газеты «Возрождение» выходившие регулярно части указанной повести (1939–1940) и, вклеивая вырезанное в отдельную тетрадь, составлял таким образом самодельную книжку. Книжку с восторгом читал и Метнер, что упоминается в переписке. Важно отметить два момента.
В. К. Оллонгрен почил в августе 1943 года, следовательно, он мог быть знаком с публиковавшейся повестью. Андрей Юрьевич уверен, что писатель согласовывал публикации с «почти главным» героем повести. Исследователь также уверен, что повесть «обрывается на полуслове», поскольку писатель ждал (и, к сожалению, дождаться не смог) продолжения общения с Владимиром Константиновичем.
Кто зачинщик остракизма?
Увы, давняя гражданская смута продолжает давать знать о себе: то величанием Иосифа Сталина, то возвращением сугубо коммунистических именований городам Донбасса. Казалось бы, гордость города Ставрополя — быть родиной столь значимого русского писателя. Но нет, его память — как «пособника нацистов» — старательно вымарывается. Старания следующие:
- В 2021 году средней школе № 4 (в конце XIX века здесь было духовное училище) аннулировали присвоенное ранее имя Сургучёва.
- В 2022 году улица Сургучёва была переименована и получила имя архитектора Кускова.
- 26 февраля 2024 года с фасада здания на улице Голенева, 35 была демонтирована последняя мемориальная табличка, посвященная писателю.
Открываем страницу, встречаем упоминаемые факты и получаем объяснение (привожу буквально): «Причиной послужили взгляды писателя. Как упоминалось выше, он выступал против советской власти. Общественность сравнила это с поддержкой нацизма». Читатель не обессудит, если оставить приведенное без комментариев.
Когда—то в Ставрополе ежегодно проходили «Сургучёвские чтения», профессор А. А. Фокин планировал многотомное издание сочинений писателя. Все заглохло. Нехорошо.
Заключение
Безразличие непреодолимо каким-либо внешним воздействием. Сердце не «растормошить». Жителя Ставрополя не заденут слова об известности писателя Сургучёва, и вникать в особенности его биографии он просто не станет. Но, может, кто-нибудь «сверху» откликнется? Любящий родного святого Царя, благодарный писателю за «боговдохновенную» (из отзывов эмигрантской критики) повесть о возрастании чистого сердца. Даже если б у Сургучёва была нам известна только лишь эта повесть, разве не оскорбительно было бы нам узнать то, что здесь только что приведено? Надежда слабая, но все-таки есть.

С благодарностью Андрею Юрьевичу Лисице, а также с указанием ссылки на очерк «О покаянном смысле повести Ильи Сургучёва» поставим точку.
Мнение автора может не совпадать с позицией редакции
«Татьянин день»
Друзья, мы работаем и развиваемся благодаря средствам, которые жертвуете вы.
Поддержите нас!
платежный сервис CloudPayments