И дольше века длится «День» (18+)

Открытый гей* Каннингем, впрочем, не ополчается ни на какие институты. Да и семья в романе изображена практически нормальная: школьный учитель Робби и его сестра-фоторедактор Изабель, ее муж, бывший рок-музыкант, а теперь домохозяин Дэн. Их дети — недавно вышедший на тернистый подростковый путь Натан и переживающая первые признаки прощания с детством Вайолет. Есть и четвертый персонаж — брат Дэна, резковатый художник-декоратор Гарт и его сложносочиненная семья.

Каннингем — портретист сложных социальных, культурных и психологических явлений, формирующихся в обществе. В его фокусе — нынешняя эпоха внимательности к себе и к окружающим, время культа психологического комфорта и, как следствие, усиленная жажда полноты и насыщенной радостями жизни. Но вместо творческой свободы герои получают частную цифровую вселенную — не ГУЛАГ, но вольное поселение, которое либо заполняют вымышленными персонажами в соцсетях, как Робби, либо вновь возникающим музыкальным творчеством, как Дэн. Параллельно они переживают ковидный карантин (роман повествует о начале 2020-х) и гибель прежних медийных ресурсов: умный глянец, в котором трудится фоторедактором Изабель, кажется, доживает последние деньки.

Всё меняется, перестраивается и теряет очертания предсказуемости в мире, зависшем на краю стремнины, где мы все барахтаемся уже шесть лет. Вот и Робби вынужден съезжать с насиженной мансарды в доме сестры и ее мужа, в котором жил неким чеховским «родственником» — полунянькой детям, полудругом Дэну, полубратом, полусоседом. Неохотно разрывая эту связь, он в то же время каким-то образом скрепляет готовый рассыпаться брак Дэна и Изабель. Робби сам переживает очередной разрыв с молодым или не очень человеком — некоторые подробности его гомосексуальной* биографии, видимо, были изъяты в русском переводе (а дебютный роман Каннингема «Дом на краю света» и вовсе снят с продаж), что тексту пошло лишь на пользу. Но и озвученных обстоятельств достаточно, чтобы понять основную мысль автора: «у нас на личном фронте всё примерно так же, как и у вас» — те же неустроенность, одиночество, проблески взаимопонимания и боль утрат. Настолько всё то же, что и непонятно, зачем об этом было говорить.

Тут Каннингем не избегает ловушки, в которую попадают авторы, работающие на ЛГБТ*-пространстве. Они могут подробно и психологически убедительно описывать всякого рода радости и горести нетрадиционных союзов, но при вынесении за скобки шокирующего контента читателю достается банальная мелодрама в духе «он нашел другого» или «ее тянуло к более взрослым». Архетипических, наполненных психологической правдой и поэтической витальностью пар в мировом искусстве — таких как Орфей и Эвридика, Тристан и Изольда, Ромео и Джульетта, Отелло и Дездемона, — однополые союзы не формируют. Всё проходит лишь по линии неверно истолкованных дружеских мотивов, затянувшегося наставничества и компромиссов судьбы.

Однако Каннингем и не претендует на эпический размах и трагедию века. Ему вполне достаточно просунуть своего обреченного на смерть (не от СПИДа, так от ковида) персонажа в широко открытое окно Овертона и показать, что «и так можно, и так хорошо». Что если бы не ковид, не бедность, не капризы бойфрендов — как бы замечательно можно было бы жить одной большой коммуной! С рок-музыкой, детскими праздниками, профилями в соцсетях и карьерным ростом. И он мог бы даже оказаться прав, если бы утопии с завидным постоянством не перерастали бы в катастрофы.

Именно ощущение выставленной за скобки катастрофы появляется в описании Натана, вцепившегося в волосы дяди Гарта, стоящей в окне в нелепом желтом платьице Вайолет, которая наблюдает за тенями, бессонной Изабель, болезненно сконцентрированной на фейковом аккаунте виртуального двойника Робби — успешного и свободного доктора Вулфа. В изображении обретшего второе дыхание Дэна, рок-музыканта, пытающегося нащупать нерв современности и не утратить романтический задор. И даже в истории его брата Гарта, снискавшего под конец романа славу и успех, однако не смогшего продраться через стену неприятия матери его ребенка, не настроенной на отношения с мужчиной. Потому что у нее другие предпочтения, и Гарт, знавший изначальные условия — ничего личного, только хромосомы — кажется, влип в это нормальное, естественное семейное чувство. Вот незадача! Подписывая очередной договор — не с дьяволом, что вы, а всего лишь с духом века сего (Рим. 12:2), с «голосом эпохи»! — стороны не учли наличие маленькой, устаревшей абстракции — души. Обо что и споткнулись.

Наблюдательный, тонкий и ироничный персонаж Робби заметит и возрастную фальшь в отношении Вайолет к миру, и то, что Дэн смеется над религией, но словно само тело его, психика хранят память о протестантской этике. И что Изабель, кажется, совсем готова уйти из семьи, однако разговоры при детях о своих возможных новых отношениях кажутся Робби немногим более приемлемыми, чем скверная ругань. И каким фарисеем надо быть, чтобы осудить за это?

Да может, и не фарисеем, и осуждать никого, конечно, не следует — просто нужно понимать, что в современном массовом секулярно-агностическом сознании «нормальных нет»; следовательно, и ненормальным взяться неоткуда. Всё повисает на дряблой, но массивной корневой системе «ризомы» — гигантской системы взаимоотношений в постмодернистском мире, где нет никакой иерархии, нет добра и зла, прекрасного и безобразного, а каждый сам устанавливает для себя границы дозволенного. И где всякий успех меряется широтой охвата и количеством перепостов в глобальной сети, передающих сообщение: «Я здесь, мой день еще не прошел!»

Ну а нам, с данной нам Христом мерой хорошего и дурного, остается этой меры держаться — и убеждаться, что она дана не просто так. Ибо, сколь бы ни был талантлив писатель Каннингем, никакого восхищения изображенный им мир не вызывает — только горечь и сожаление.

* «Международное общественное движение ЛГБТ» признано в России экстремистским и запрещено