Дебют Александра Ливенцова: «День поперек недели» длиной в собственную жизнь

Вдохновляющий опыт Александра Ливенцова — плод долгих творческих терзаний, взаимодействий с редакторами литературной школы CWS, переписываний и поисков формы для, на первый взгляд, нехитрого содержания. По сути, это роман о взрослении — от ранних до зрелых лет уже современного нам автора, мучающегося с редактурой рассказов о детстве.

Книга делится на фрагменты необычным способом: через рассказы со сквозными персонажами. Замыкающая сборник повесть «Там нет времени, нет смерти» — своего рода финальное «облако» смыслов и экзистенциального напряжения, из которой лучами в прошлое уходят яркие картины рассказов. Может быть, читать роман стоит именно с повести — и вместе с ее героем, начинающим литератором, семейным парнем и офисным «планктонцем» Никитой, проживать тот самый «день поперек недели». Именно он внезапным озарением меняет судьбу героя, примиряет его с собственным литературным даром и семьей. Весь этот день Никита читает рассказы из сборника, который и вы держите в руках. Мне кажется, это неповторимый опыт — знакомиться с текстом вместе с персонажами этого текста. Таким образом известная со времен Михаила Булгакова с его «Записками юного врача» или даже «Героя нашего времени» Михаила Лермонтова жанровая традиция «романа в рассказах» получает удивительную модернистскую (если не метамодернистскую) пристройку.

Чего точно не было у вышеперечисленных мастеров прозы, так это богатой фактуры исторического и бытового времени России начала нулевых, на фоне которых — детство, развод родителей, приезд родни, поездки в южную станицу, одноклассники, пьяные выходки с друзьями, проделки домового, прогулки и размышления. Описанные в книге события происходят в разное время: сначала в развал и межвременье 90-х, а затем во все более набирающей силу новой реальности нулевых и десятых годов, в которую так неуверенно вписался отец главного героя, советский ученый-математик. Завершающая повесть — уже про наши времена «лакун на интернет-картах города» и сбоящей навигации, тревожную эпоху, в которые еще предстоит вписаться как персонажам Александра, так и его читателям. 

Что приятно удивляет в прозе Ливенцова, так это отсутствие даже намеков на исторические или политические обобщения и выводы. Прозаический срез настолько личностный, уникальный и индивидуальный, что в нем не находится места ни для характеристик духа времени, ни для какого бы ни было ресентимента, ни для нравственных оценок эпохи или персонажей. При этом герой настолько нормальный, понятный и близкий всякому читателю человек, что не возникает никаких трудностей в погружении в этот исторический контекст, знакомый любому сорокалетнему. 

Удивительная легкость стиля, умеренность описаний и строгость к метафорам со стороны автора обеспечивает стопроцентную самоассоциацию и слияние с текстом — с первых страниц читателю кажется, что это просто его собственные воспоминания, причем не столь важно, проходило ли ваше детство в Москве и разводились ли ваши родители. Ливенцов при максимальной концентрации на личностном восприятии мира — от детского до зрелого мужского — наделяет текст столь немногими признаками именно авторской самости, что читатель без труда, как озябшая рука зимним днем, проникает в авторскую «варежку» ситуаций, переживаний, страхов и радостей героя, как в надежный жанровый кокон, согреваясь изнутри собственным миром ассоциаций. Наверное, по степени такой вот авторской прозрачности и стилистической деликатности Ливенцова можно уподобить японскому мастеру рассказов Харуки Мураками, хотя японский мэтр еще не радовал нас романом в рассказах. Тем не менее легкость стиля, ирония, поэтичность и какая-то нота мировой гармонии — что-то среднее между сюжетной недосказанностью и неопределенностью границ между реальностью и вымыслом, которые нет-нет да и возникают в бытописательском по сути «Дне поперек недели», — очень сближает Ливенцова с «певцом одиночества» из Киото. 

Каким-то образом одаренный и целеустремленный писатель попадает кончиком пера в самого типового россиянина, который, кажется, и нос собакам на «Площади Революции» потрет перед экзаменом, и билетик счастливый в детстве ел. «В дни черной полосы магическое мышление цветет пышно, бутоны раскрываются, благоухают», — описывает состояние героя повести ее автор. Сам Никита из раза в раз повторяет то, что когда-то ему и его возлюбленной показалось определяющим вектор жизненной удачи.

Ливенцов описывает не колдовство и не детскую глупость, а самый настоящий ритуал, глубинный, религиозный по сути механизм упорядочивания и сонастройки внутреннего и внешнего миров. Автор показывает это без лишних эзотерических наворотов и без мультяшного сюсюканья — деловито и просто, как оно есть. Если есть. А у большинства на самом деле есть, иначе бы ни ностальгия, ни воспоминания о детстве не имели бы над нами такой власти. И дойти своим умом хотя бы до такого — внешнего, обрядового, но глубоко личностного и беспомощного в своей абсурдной слабости — ритуала удается, как мне кажется, только высокопоэтическим натурам. 

Впрочем, Ливенцов — глубоко реалистичный, трезвый автор. Тем более интересно проявление именно у его героев этого устойчивого, надрационального чувства присутствия в мире чего-то сверхъестественного. Неслучайно именно в момент «ритуального похода» герой встречает практически копию толстовского обходчика путей из романа «Анна Каренина» — того самого «маленького мужика со взъерошенной бородой», который, по мнению Владимира Набокова, символизирует грех, опустошающий душу героини. У Ливенцова этот мистический персонаж приобрел комичный вид «щуплого смуглого мужичка в комбинезоне ремонтных служб и с перьями волос за ушами». Здесь он никаких грехов не символизирует: Никита — примерный семьянин, да и его жена с двумя детьми-разбойниками мается на югах от ротавируса, а не от романтического безделья. Но все же, уверен, мужичок неслучайно возникает именно в момент какого-то полумистического переживания героя.

Работая над текстом, заново проживая детские воспоминания, переживая травму утраты отца и страх потери жены, Никита мысленно пребывает вблизи таинственной фигуры — литературного наставника Валентина Варламовича. При самом секулярном, позитивистском и скептическом настрое автор все равно будет склоняться если не к булгаковской манжетно-театральной мистике, то хотя бы к чеховской «игре на лопнувшей струне», как в «Вишневом саде». При всем этом Ливенцову удается не увлечься и сохранить стиль. За такое чувство меры мы его и полюбили.