Радости и тревоги настоятеля храма при Московском Университете

Интервью протоиерея Максима Козлова изданию «Глаголъ».

Протоиерей Максим Козлов — выпускник филологического факультета МГУ, доцент Московской духовной академии, член Богословской комиссии при Священном Синоде Русской Православной Церкви, заместитель председателя синодального отдела РПЦ по работе с молодежью, автор нескольких апологетических книг, настоятель храма мц. Татианы при МГУ.

— Отец Максим, очевидно, что каждый приход представляет собой некий социальный срез. Ваш храм св. Татианы при Московском университете в этом смысле уникален: сюда приходят люди с определенными интеллектуальными запросами, в большинстве своем — молодая интеллигенция. Существует ли для вас как для пастыря какая-либо специфика в общении с ними? Видите ли вы нечто особенное в характере их духовных потребностей, жизненных ситуаций, внутренних проблем?

— В каком-то смысле все приходы одинаковы. Главным в любом православном храме должно быть богослужение и жизнь таинств Церкви. Все эти годы мы старались преодолевать и в себе самих, и в наших прихожанах это ощущение особенности, преодолевать мысль о том, что наш приход, как вы сказали, не такой, как остальные. Каждый приход, если употребить образ, который присутствует в молитвах таинства исповеди, есть лечебница, больница. Так вот, существуют больницы, организованные по принципу местному, географическому, а есть больницы ведомственные. Наш приход — именно «ведомственная больница», «поликлиника» при Московском государственном университете. Так же, как врач в деревне сталкивается с болезнями, в чем-то отличными от болезней в центре Москвы, так и мы имеем дело с ситуациями, которые в этом смысле определяют специфику нашего прихода. Но эта специфика присутствует наряду с единством и в любом другом приходе.

Действительно, большинство наших прихожан — это люди, либо получающие высшее образование, либо уже получившие, либо субъективно относящие себя к тому сословию, которое называют интеллигенцией. Но, может быть, главная проблема, с которой мы в связи с этим сталкиваемся, — это то, что людей, говорящих красиво и рассуждающих правильно, у нас много, а делающих руками — мало. Хотя это, наверное, общая ситуация в современной жизни. С трудом удавалось найти людей, готовых взять на себя ответственность за что бы то ни было. Быть ведомыми, помогать священнику или другим людям — на это откликаются охотно. А люди, которые реально готовы взвалить на себя хотя бы какую-то часть церковного дела, встречаются редко. Но опять же эта ситуация не ограничивается рамками нашего прихода. С другой стороны, я, может быть, слишком сгущаю краски в отношении собственных прихожан. То, что я с радостью отмечал и что, возможно, является определенного рода спецификой данного состава собравшихся людей, — это их открытость к изменениям и видимая способность к духовному и интеллектуальному внутреннему росту. Даже в среде церковных людей это встречается не так часто. Мы иной раз сами для себя определяем границы, в которых мы существуем и дальше которых даже и не пытаемся вырасти и измениться. За десять лет моего служения я видел много и молодых, и немолодых людей, способных меняться, освобождаться от зашоренности собственных воззрений, воцерковляться в самом серьезном, а не внешне-формальном смысле этого слова. Возможно, в этом и отличие нашего прихода, скажем, от сельско-провинциального или же от прихода, собранного только по географическому признаку. Поскольку в большинстве своем люди выбирали этот храм сознательно или воцерковлялись здесь, то их христианство гораздо глубже, чем церковность на бытовом уровне. Человек, крестившийся здесь или впервые серьезно исповедовавшийся, осознавал это событие как рубеж своей жизни.

Сейчас, когда в массовом сознании образ Церкви сильно искажен, Православие часто отождествляют с формой религиозного фундаментализма. Присущи ли Церкви в действительности некоторые черты фундаментализма? Как вы можете определить это явление?

— В собственном смысле слова фундаментализм — это обращение к священному тексту той или иной религии с исключительно буквальным прочтением этого текста. Например, исламские фундаменталисты — это те мусульмане, которые, в отличие от значительного их большинства, читают Коран буквально и находят там то, что оправдывает, скажем, сегодняшнее поведение вахаббитов. Фундаментализм характеризует и определенную тенденцию группы протестантов, которые воспринимают Ветхий Завет буквально и руководствуются в своем поведении слишком однозначно понятыми указаниями Бога. Церкви и общеисторическому христианству всегда было присуще наряду с буквальным также символическое и типологическое расширение текста Священного Писания, видение того, что стоит за буквой, что является духом Священного Писания. Фундаменталистам же свойственно сведение текста Писания до буквы, а предания до палки, которой можно стукнуть другого человека для того, чтобы указать ему на его неправоту. Фундаментализм и есть такого рода инструментальное отношение к Писанию и преданию Церкви, использование их в своих целях, иногда — чтобы ущемить другого человека. Скажем, берется вне контекста и вне смысла какой-нибудь канон и, будучи неадекватно понятым, используется для осуждения того или иного поведения: например, такой-то иерарх изволил муфтию руку подать, а теперь с ним нельзя иметь никакого общения! Именно в рамках этой логики постоянно вспоминают встречу Патриарха с раввинами в 1991 году.

Конечно, нельзя сказать, что этого вовсе нет в Церкви. Но скорее такого рода явления присущи людям и группам, внутренне тяготеющим к сектантству, свойственны тем, кто отказывается как раз от того, на чем стоит Церковь, — от закона Любви. Фундаментализм, по сути дела, не знает, что такое любить другого человека. У Ярослава Пеликана, выдающегося лютеранского богослова, принявшего Православие и ставшего столь же выдающимся православным богословом и историком, есть точное определение разницы между фанатизмом (что в данном случае синонимично фундаментализму) и истинным ревнительством: ревнитель веры — это тот, кто готов за нее умереть, фундаменталист — это тот, кто ради своей веры готов убить другого.

Отец Максим, вы принимали участие как консультант в работе комиссии по переговорам с Русской Православной Церковью Заграницей. На какой стадии сейчас находятся эти переговоры? Каковы взаимные претензии и проблемы, существующие сегодня во взаимоотношениях между Русской Православной Церковью Московского Патриархата и Русской Православной Церковью Заграницей? Возможно ли, по вашему мнению, восстановление евхаристического общения?

— В настоящий момент работает комиссия, созданная после визита митрополита Лавра в пасхальные дни минувшего года, совместная комиссия минувшего года, совместная комиссия (во главе нашей стоит епископ Корсунский Иннокентий, во главе комиссии Зарубежной Церкви — епископ Берлинский Марк). Она провела уже несколько заседаний, касающихся выработки единого взгляда по тем вопросам, которые пусть относительно, но все же нас разделяют. Что же это за вопросы? Во-первых, экуменизм и участие в межхристианских религиозных организациях. Во-вторых, это вопрос церковно-государственных отношений — то, что Зарубежная Церковь долгое время называла «сергианством». В-третьих, это проблемы, связанные с приходами Зарубежной Церкви на территории канонической Русской Православной Церкви. И наконец, что более важно,— это определение самого статуса Зарубежной Церкви как части единой Русской Церкви.

Крайне важно, что при решении всех этих проблем мы не затрагиваем вопрос о том, кто в чем больше был прав или виноват в прошлом: оставим прояснение этой ситуации для уже проводящихся и планируемых в будущем церковно-богословских и церковно-исторических конференций. Главным для нас является вопрос о том, как нам вместе выработать такую декларацию, которая бы не путем лукавых компромиссов, а нахождением взаимопонимания выражала бы нашу единую точку зрения на существующие проблемы.

Была достигнута договоренность о том, что до завершения работы комиссии ее участники никаких комментариев о ходе переговоров давать не будут. Поэтому комментировать то, на какой стадии сейчас находятся эти переговоры, было бы некорректно. Однако одно рассуждение сделать естественно. На прошедшем Архиерейском соборе 2004 года одним из принятых решений была передача полномочий Священному Синоду принять решение о восстановлении евхаристического общения с Зарубежной Церковью без созыва нового Архиерейского собора. Поскольку Архиерейские соборы созываются раз в четыре года, то восстановление евхаристического общения, надеемся, произойдет ранее, чем будет новый созыв. Второе, на что можно было бы ориентироваться во временном отношении, — это собор Русской Церкви Заграницей, созываемый для принятия соответствующего решения и планируемый не далее чем в следующем году.

Проблем, существующих в отношениях между Церквями, гораздо больше в сознании клириков Зарубежной Церкви, чем у нас. Мифологизация существовала и с той, и с другой стороны, но у нас эта мифологизация была скорее позитивной. В сознании многих мирян, да и значительной части духовенства в советское время создавался образ Зарубежной Церкви как девы чистой, не причастной ни к каким компромиссам — к тому, к чему вынужденно была в той или иной мере причастна в советское время Московская Патриархия. Мифологизация РПЦ в Зарубежной Церкви была прямо противоположной: Московская Патриархия есть такого рода учреждение, которое создано Сталиным исключительно для демонических целей советского государства, с архиереями-полковниками и генералами КГБ и народом, пребывающем в лоне этой Церкви лишь потому, что ему больше некуда пойти. Но будь у него шанс столкнуться с истинной, то есть с Зарубежной, Церковью он бы незамедлительно потек туда широкими, подобными Волге, потоками. Очень хорошо, что прошли с начала 90-х годов те десять—пятнадцать лет, за которые мы смогли адекватнее узнать друг друга. Стало наконец понятно, что Русская Православная Церковь — это именно Церковь, окормляющая русский народ, а не какая-то ведомственная административная структура. При попытке создания епархий и приходов Зарубежной Церкви в России туда в основном пошли люди либо странные, либо канонически сомнительные. Вспомним хотя бы опыт с Валентином Суздальским, оказавшемся теперь главой самостоятельного раскола, но первоначально получившим архиерейство в Зарубежной Церкви. В конце концов они увидели, что русский народ-то вовсе не устремился в приходы и епархии Зарубежной Церкви. И теперь это чувство реальности по отношению друг к другу, я надеюсь, поможет нам прийти к евхаристическому общению.

Отец Максим, вы доцент Духовной академии и специалист по сравнительному богословию, прекрасно осведомлены о всех тонкостях церковной политики и истории других конфессий. Есть ли нечто такое, чему стоило бы православным священникам именно в практике пасторской жизни поучиться, скажем, у католиков или протестантов? Например, успех миссионерской деятельности католиков в свое время многим был обязан практике иезуитов с их политической гибкостью, знанием человеческой психологии, механизмов внушения и установкой на то, что «цель оправдывает средства». Возможно, когда Святейший Патриарх говорил о необходимости внутренней миссии Православия, он подразумевал и некоторое обогащение миссионерского опыта за счет опоры и на практику других традиций?

— Действительно, мы должны различать область хранения чистоты вероучения, по отношению к которой не может быть никаких компромиссов, никакого ложно понятого экуменического оптимизма и в которой мы должны стоять на скале предания, и область в широком смысле христианского исторического опыта, который в значительной мере может и перешагивать конфессиональные границы и отгораживаться от которого было бы просто абсурдно. Сейчас российское общество как по своему общественно-политическому устройству, так и по своему бытовому мировоззрению значительной части населения приближается (хотим мы этого или не хотим) к модели западного мира. Вы упомянули иезуитов. Помимо этого штампа массового сознания, что «цель оправдывает средства» опыт успеха иезуитов был основан в значительной мере на концентрации усилий в области образования. Иезуиты были первыми среди католиков, кто создал школы, сопоставимые по авторитетности и влиянию со школами протестантскими. В иезуитские школы стало престижно отдавать учиться молодежь, в том числе и молодежь государственно-политической элиты. Даже и сейчас в таком секулярном государстве, как США, частные католические школы, руководимые на 70 % иезуитами, чрезвычайно престижны и популярны, несмотря на высокую цену обучения. Если бы мы осознали приоритет церковного образования таковым же, то, может быть, мы бы большего достигли в деле внутренней миссии, чем в том, что осуществляется сейчас. Сегодня главнейшим делом церковного миссионерства остается все еще столь необходимое в период перестройки храмостроительство. Однако при всей оправданности этого благого дела необходимо и кем-то наполнять восстановленные и заново отстроенные храмы. А осуществить это возможно лишь в том случае, если будет создана система церковного образования — и такая, которая будет видеться высшей по сравнению с системой образования государственной. И в том, как это достигается в той же иезуитской школе, есть к чему присмотреться. Если не быть чрезвычайными оптимистами, то мы можем предположить, что государственная школа как была светско-полуатеистической, так таковой и остается. А если мы рассчитываем, что значительная часть населения будет православной, то где мы тогда будем учить своих детей?

Что касается заимствования иного опыта, то система социального служения очень хорошо поставлена во многих протестантских конфессиях, например у лютеран. Причем не на уровне попыток энтузиастов что-то сделать (скажем, организовать раздачу гуманитарной помощи или кормление бомжей), но именно как система церковного служения. Не будет никакого греха и никакого отступления от Православия, если мы присмотримся к тому, как это можно организовать.

Совершенно очевидно, что Церковь сейчас подвержена скрытым и явным несправедливым нападкам, с ее позицией мало кто считается. Неуважительный тон и пренебрежительный оттенок, с которым преподносятся новости, связанные с жизнью Церкви, в средствах массовой информации, оскорбительные для христианства спекуляции на тему библейских сюжетов — все это заставляет задуматься о том, что, возможно, сама Церковь предпринимает недостаточно мер, для того чтобы добиться по отношению к себе хотя бы корректности. В памяти всплывает история о том, как отреагировали мусульмане на кощунственные для их веры «Сатанинские стихи» Салмана Рушди и при всем их радикализме добились своего права на соблюдение «политической корректности», лишив все мировые издательства возможности печатать оскорбительное для ислама произведение.

— Есть нечто, нас принципиально от ислама отличающее, и, как бы нам ни хотелось в моменты хулы на Церковь внутренне прислониться к исламскому опыту, наши христианские убеждения никак не позволяют нам прибегнуть к подобным методам борьбы за чистоту веры: смертный приговор, вынесенный Салману Рушди, заставил его искать политического убежища в Великобритании, где он вынужден существовать под охраной соответствующих спецслужб. Путь свидетельства Церкви не есть путь навязывания своих убеждений, даже когда речь идет о людях, хулящих Православие.

Но это не значит, что мы должны все принимать. Если сейчас декларируется, что наше государство является правовым, то одним из путей реализации этого статуса будет создание соответствующей общественной организации мирян, которая помогала бы защищать интересы Церкви в общественно-правовом поле. Например, как это достигается сейчас в отношении организаторов выставки «Осторожно, религия!». Вспомним, что дело это начиналось с обвинения тех, кто в знак протеста разрушил экспонаты выставки. Теперь же речь идет о том, что те, кто организовал эту выставку, подлежат гражданской ответственности. Нашлись православные люди, которые не оставили это дело без надлежащей юридическо-правовой оценки. Если такого рода действия будут проводиться активнее, то мы будем достигать успеха. Есть и позитивный пример Екатеринбургской епархии с активно действующим архиереем, владыкой Викентием. Епархия добилась того, что в городе нет отвратительной рекламы, на телевидении присутствует некая нравственная планка, за которую местные каналы не перешагивают.

Таким образом, многое зависит от активности и желания выйти из этого (выскажу здесь свою частную точку зрения) опасного псевдосоюза с государством, в котором нас сейчас упрекают. По сути дела, этого союза нет. Он есть лишь на уровне декларирования благожелательности в храмостроительстве и во внешних формальных действиях. Когда речь заходит о чем-то действительно серьезном, то этой поддержки мы не видим — от отказа в преподавании основ православной культуры до демографической политики государства. Но благодаря часто обозначаемому соприсутствию высших государственных чиновников и иерархов Церкви людьми неблагонамеренными создается миф о будто бы безусловной поддержке со стороны Церкви современного государства в том виде, в каком оно существует.

Мы вроде как стали легитимны, даже многим нравимся из начальствующих… Вот этот псевдосоюз с государством у меня вызывает сильные опасения. Необходимо определенное мужество, чтобы честно высказывать свою точку зрения по отношению к тем или иным действиям государства.

Сейчас все большее распространение получают церковные разводы. Есть и случаи отпевания самоубийц. Не кажется ли вам, что такого рода действия со стороны Церкви можно квалифицировать как некоторые уступки и компромиссы с нравами нашей эпохи? Не нарушают ли подобные прецеденты чистоту и последовательность в соблюдении церковных канонов, не вносят ли в них элемент относительности, или же это, напротив, свидетельство некоей гибкости, попытки индивидуального подхода к каждому конкретному случаю человеческой жизни?

— Проблема не в церковных разводах, а в нецерковных венчаниях. Главным образом, ситуация так называемого церковного развода связана с тем, что возникшая мода на венчания была неадекватно оптимистично воспринята многими священнослужителями. Часто венчали людей нецерковных по своему мировоззрению и не стремящихся таковыми стать, венчание было для них некоторым приложением к регистрации в ЗАГСе. Если же мы посмотрим на процент разводов среди воцерковленных людей, то он будет очень невысок. Крайне важно, чтобы венчание не было просто требой, которую можно оплатить и пройти любому. Венчание должно предваряться исповедью, встречей и беседой со священником, который бы рассказывал о том, что такое таинство брака, какую ответственность на себя принимают люди, стремящиеся освятить свой союз церковным благословением. Венчание может благословлять только брак, в который вступает семья, стремящаяся стать малой Церковью. В ином случае это будет профанацией таинства. Если люди не готовы к воцерковлению, то им лучше не торопиться с венчанием. Ведь мы не называем гражданский брак, зарегистрированный в ЗАГСе, блудом. Когда гражданские муж и жена смогут подойти к таинству как два верующих человека, только тогда они смогут стать малой Церковью. То же самое и в отношении к самоубийцам. Правило Тимофея Александрийского говорит о запрете на отпевание самоубийц. Конечно, это правило распространяется на сознательных самоубийц, а не на тех, кто находился в состоянии умопомрачения или какого-то крайнего аффекта. Но если мы будем допытываться у родственников, что конкретно происходило, понятно, что многие из них по несознательности напишут так, как требуется для того, чтобы дали разрешение на отпевание. Они также должны осознать ту ответственность перед Богом, которая лежит на них в принятии решения об отпевании. Иных путей в настоящее время я не вижу.

В массовом сознании существует довольно устойчивое мнение, что все религии и конфессии в их глубинном духовном аспекте заключают в себе некую единую Истину, несмотря на то что пути к этой Истине различны. В каждой традиции присутствуют свои свидетельства ее чистоты и святости, свои подвижники, пророки и учителя. Поэтому предпочтение того или иного духовного пути связано скорее с вопросами чисто психологического или даже биологического порядка, нежели с убеждениями: человеку, родившемуся в лоне определенной культуры, гораздо естественнее следовать именно ее традициям, чем умозрительно выбирать себе иной путь. Следуя этой логике, можно прийти к мысли, что, например, христианство может быть принципиально недоступно сознанию человека, выросшего в иной культуре. Как вы можете прокомментировать подобные рассуждения?

— Безусловно, во всякой религиозности можно найти нечто общее. И мы не противопоставляем христианство иным религиям как абсолютный свет абсолютной тьме. У одного из выдающихся архиереев ХХ века, архиепископа Алексия ван дер Менсбрюгге, кстати перешедшего из католичества в православие, есть такой образ: Церковь — это пламя свечи, которая сияет темной ночью. Источником света, тепла, спасения и благодати является только сама свеча. Но есть и те, кто находится рядом, и их тоже озаряет свет свечи, согревает ее пламя. Есть и те, которые ушли дальше: их достигают только искры. Наконец, есть те, кто погружен в абсолютную тьму. Нехристианская религиозность по отношению к Христовой Истине располагается в такого рода радиусе. И в этом смысле каждая нехристианская религия содержит в себе как элементы подлинного, хотя бы остаточного от первоначально существовавшего боговедения, так и элементы, пришедшие от человеческой гордости, предубеждений, заблуждений и действий лукавого. Апостол Павел в Послании к римлянам довольно подробно говорит об этом применительно к язычеству. Нехристианские религии как вещь в себе до соприкосновения с христианством являются относительным благом. Мы не вправе считать, что все без исключения люди, находящиеся в лоне нехристианских религий, низведены до ада. Или что ни один из индейцев, живших до открытия Америки, не спасется. Мы не можем утверждать, что таков был замысел Божий.

Но в отличие от многих носителей экуменического мировоззрения крайне важно не останавливаться на этом выводе, а идти дальше. Необходимо понять, что это относительное благо при соприкосновении с христианством показывает и свою вторую сторону — то относительное зло, которое также в нем содержится. Характернейший пример — античность. Что мы о ней знаем? Гармоничный мир, греческая трагедия, римское право, греческие статуи и римские общественные здания. Но чем обернулось это гармоничное существование античной цивилизации при ее соприкосновении с христианством? Трехвековой демонической истерией гонений против истинной веры. До того, как иная религия существует как вещь в себе, можно рассуждать о ее относительном благе, но когда она приходит в соприкосновение с христианством, то начинают вступать в силу те слова Христа, которые Он сказал иудеям: «Если бы Я не пришел и не свидетельствовал, они бы не имели греха. Но поскольку Я пришел и свидетельствовал, то они не имеют извинения в своем грехе». Тот, кто не соприкоснулся с подлинной проповедью христианства, находится в ином антологическом статусе по сравнению с человеком, узнавшим, но отказавшимся принять Истины христианства. Что касается утверждения о том, что все религии об одном и том же, то здесь можно процитировать две краткие фразы. Одну библейскую: «Прииди и виждь!», а вторую вполне современную: «Почувствуйте разницу!». Положите перед собой Евангелие, Коран и Веды и почувствуйте разницу! Утверждение о едином содержании всех религий основано на вопиющем невежестве.

Вы спросили еще и о том, насколько свободен в своем выборе духовного пути человек, воспитанный в традициях своей культуры. Конечно, очень важно не ограничивать свою веру бытовой традицией. Это распространяется и на нас: христианство должно быть сознательным. Утверждение «мы русские и поэтому православные» верно только в обратном смысле — в том, что подлинно русским может быть только православный.

Издание «Глаголъ» церкви Пресвятой Троицы г. Коломны

Следите за обновлениями сайта в нашем Telegram-канале