День любви

Мы начинаем серию публикаций, посвященных тому, что официально (и достаточно условно) называется «социальным служением», а можно назвать и проще – ДОБРОделанием. Мы все знаем притчу о милосердном самарянине, историю о двух лептах вдовицы, заповеди блаженства и грозные слова Христа: «идите от Меня, проклятые, в огонь вечный…ибо алкал Я, и вы не дали Мне есть; жаждал, и вы не напоили Меня; был странником, и не приняли Меня; был наг, и не одели Меня; болен и в темнице, и не посетили Меня» (Мф. 25, 41-43). И, тем не менее, не каждый способен одевать нагих и кормить голодных. А вот посетить находящихся в больнице, даже если Вам эти люди – никто, оказываются способны многие. О том, что они видят в онкологическом отделении, чем помогают, чему учатся – их заметки. Это не нравоучения, не художественная литература, это – личный опыт.

Рисунок Вари Яр-Мухамедовой с сайта www.varya.ru

«Бежать, бежать, бежать, бежать…» Асфальт и ошметки желтых листьев уходили под ноги, сливаясь в грязный капрон. Ступни перебирали метры тротуара, глаза выцепляли путь среди ног прохожих. Нельзя было смотреть вперед. Нельзя. Я бежала в воображаемый серый низкий тоннель, через город, через ноябрь, через жизнь. Что-то случилось с сознанием, потому что там, где обычно были мысли и планы, в том горячем и активном месте, где у младенцев пульсирует родничок, я внутренним зрением ощущала оранжево-черную спирально вращающуюся субстанцию. В ней не было ни слов, ни образов, ни будущего. Когда дыхание сбилось, и вернулось отвратительное, злящее чувство вязкой слабости, я остановилась. Хотелось сесть на корточки и кричать «мамааа», долго и хрипло. Но маме пока нельзя было знать. Пальто осталось в предбаннике кабинета. Я стояла на трамвайных рельсах в ста метрах от входа в метро. «Не убежать»– ответ был внутри меня, честный и принципиальный. Первыми замерзли руки. Нужно было вернуться, забрать пальто и направление. …

В этот вечер меня не стало. Молодой, яркой, успешной журналистки, такого же яркого и громкого мегаполиса, как и всей моей, подходящей этому городу жизни. Без объявления войны, без предчувствий и уведомлений, меня сдали как ненужную больше истории крепость. Двадцать шесть лет звездной лестницы оказались тупиковым пролетом. Меня обманули. Мне даже не дали последнего шанса убежать от себя. Новая я вышла из дверей частной клиники с желтым тонким листком направления, остатки ноябрьского дождя вторгались в строчки чудовищного докторского почерка и превращали их в жидкие каляки-маляки. После слов c*** cancer secundo стоял знак вопроса. Весь смысл предстоящей недели был сжат в одном простом споре: между словом «secundo» и этим знаком. «Девушка, зонтик надо?» – лысый малолетка с оттопыренными ушами немного странной формы и цыплячьей шеей из воротника монгольской кожаной куртки лыбился в 32 крупных зуба. Улыбка была и беспомощной, и уверенной одновременно. «Да пошел ты», – услышала я собственные слова как из наушников диктофона (кто знает, тот поймет). «Девушка! Не бойтесь!» – не обидевшись, беззлобно и даже ласково крикнул мальчишка в спину. И его голос прозвучал тоже странно, как будто в пустом зале пробовали микрофон.

… Молоденькая интерн с пачкой историй и ненужным фонендоскопом отстала после обхода от лечащего доктора – величественной и пожилой, с прямой спиной и раритетной фамилией «Моцартова». «Вы та самая, да? Ой, а я вас все время читаю-читаю… А хотите я к вам прямо завтра утром забегу, скажу гистологию, а?». На следующее утро она пробегала мимо палаты кидаясь всякий раз будто со срочным делом к медсестрам или больным. Девочка. Почти моя ровесница, она еще не умела обращаться с той стороной жизни, которая выпадала решкой. «Анализы пришли. Надо быть фаталистом. Вы сможете. Я договорилась с радиологией, Вас возьмут прямо завтра», – прокурором стала сама Моцартова, продавая за серебро своего голоса правду. «Да, и вот вам жетоны, у меня лишние. Автомат между вторым и третьим»

Жетоны пришлось потратить на разговор с Антоном. Я чувствовала себя виноватой и взрослой. В моей оболочке, в моих пальцах, голове, подбородке поселилась Другая. Я рассматривала ее, пытаясь угадать ее жизнь и суть. Голые ноги из под фланелевого халата в огурцах, пластырь на локтевом сгибе, неудобные скользкие шлепки – что-то чужое во мне перемещалось по лестницам с запахом пищеблока и хлорки, заходило в процедурную, собирало пакет с полотенцем. Что-то не жалкое, но удивленное, без прошлого и будущего, с каким-то метафорическим настоящим, осматривало этот мир.

… Антон тут же запил. Он пьяно и с детской судорогой в голосе рыдал мне в трубку. В новой мне было новое сердце. Оно жалело Антона с тем удивлением и отстраненностью, какими жалеют чужого малыша в магазине игрушек. Он плакал и что-то жалобно и невнятно рассказывал мне долго, на два жетона и потом еще на один. Когда кончился третий, я повесила трубку и поняла, что больше нет мужа. Он остался у той, другой, первой меня. Мне новой он приходился вдовцом. «Слушай, потяни там с мамой», попросила я тетку на последний, четвертый жетон.

Рисунок Полины Буровой. 11 лет с сайта children.kulichki.net

… В Радиологическую меня везли на простой скорой. По транспортировке. В редакции я все еще числилась в «отгулах», друзья считали, что я у мамы, мама… я не помню уже, что наплели маме. Новой мне не нужны были популярность, статус и прилагающиеся бонусы. Новая я была чужой и незнакомой этому миру. В этой новой жизни не могло быть ни врагов, ни союзников, ни друзей.…

- Вы предупреждены обо всех рисках и последствиях лечения и теперь можете принимать решение – моя новая доктор Марина произносила фразу, которая была привычной и почти обыденной формулой, символом, паролем.
- А я если я откажусь?
- Тогда от полугода до 12 месяцев.
- Чего?
- Жизни.
- А что потом? … Новая я улыбнулась.

Первый раз за новую жизнь. Смешному вопросу, ответ на который даже не нужно учить. И удивилась опять: тому, как губы почувствовали улыбку, как все просто рассказала Марина, каким чистым и правильным был непроизнесенный ответ.
– а .. .Вы не могли бы говорить мне «ты»?
- Угу. Если хочешь – поплачь, и пойдем рисоваться, только быстрее, медсестра уйдет.

Моя новая жизнь начинала обрастать первыми обстоятельствами: кушетка, Марина, новый запах и странное неизвестное мне действие – «рисоваться».

РАЗМЕТКА

Первый день лечения мне нравился. И новая жизнь тоже. Слово «рак» здесь не говорили, оберегая его от ушей и языка как название иудейского бога. Жизнь приютилась, будто в стеклянной витрине магазина. Чужие странные люди жили свою жизнь по обе стороны стекла, но теперь эта Большая Жизнь не касалась меня. Я могла видеть дождь и трогать стекло в том месте, куда попадали капли. Я могла жмуриться от солнца, встречающего стекло, я могла еще видеть чужую любовь, радость, спешку, победы, слезы… Большая жизнь не была больше моей жизнью, она смущала меня. Я с готовностью и чувством, похожим на удовольствие, отдалась маленькому и замкнутому пространству своего нового мира. Так потерявшийся в большом городе ребенок с радостью и покорностью обретает покой, вложив ладошку в руку милиционера или любого взрослого, готового подменить ему на это время исчезнувшую мать.

..Рисовкой называли щекотную и безболезненную процедуру: кожу над тем местом, которое предстояло облучать на первом этапе, расчерчивали яркой малиновой несмывающейся краской. Доктор Марина что-то вымеряя и заглядывая в историю и справки, чертила мой живот. Спина прилипала к клеенке и трогательно отставала от нее, когда было щекотно.
– Ну вот, прямо сейчас и начнем. Не бойся. Это не больно… Забирайте! – последнее она уже почти крикнула медсестре.

Процедурная первого этапа была похожа на космическую лабораторию из фильмов 60-х годов. Купольные потолки, полумрак, стол посредине и аппарат похожий на обсерваторский телескоп. И запах. Оказалось, что лучи пахнут болотно-зеленым озоновым оттенком, не похожим ни на какие другие запахи природы или синтеза, пахнут очень плотно и почти физически, пробивая «до мозгов».

– Вы будете здесь? – спросила я медсестру в самошитой пилотке вместо обычного чепчика, уже забравшись с ногами на высокую стол-кушетку.
– Нет, я не могу оставаться… – ответила та с усталой доброжелательностью, так, словно отказывалась от пятого стакана чаю надрывно радушных хозяев.


Сеанс показался легким и немного киношным. Аппарат гудел как стиральная машина или большой кулер, что-то тяжелое вращалось и потрескивало наэлектризованной капроновой комбинашкой, никаких неприятных ощущений не было. Разве что легко кружилась голова, и внутри, между солнечным сплетением и кожей, серпантиновыми завитушками расползался холод. Мне было хорошо в этой процедурной с толстыми стенами. Я и облучатель, отличная пара. В новой жизни я не нуждалась в чем-то еще.

– Ну вот, теперь покАпаемся в палате и можно спать. Когда к тебе приедут?
– Я позвоню… завтра, – мне не хотелось объяснять Марине, что с правдой для родственников я тянула до последнего…

Из процедурной в палату вели коридоры. На повороте, там, где стеклянные двери углом прижимались к стене и стекло становилось зеркалом, шпионски отражая события перпендикулярной рекреации, меня ждал сюрприз.
– Привет! – малолетка с цыплячьей шеей и смешно вывернутыми ушами улыбался в половину своего худого скуластого лица.
– Ого… привет… – я не испытала к нему ни вражды, ни раздражения. Он был первым знакомым в моей новой жизни. Я… да, я обрадовалась. В белой майке и спортивных штанах он казался старше, чем в первую встречу – А ты чего здесь?

– Того же, что и ты, – малолетка забавно наклонил голову чуть вбок. Из-за ушей к середине шеи шли малиновые полоски разметки, – Андрей !

Он все еще продолжал улыбаться, но глаза, серые, немальчишечьи глаза были глубокими и уставшими. Каким-то фоновым сознанием я подумала, что видимо должна удивиться такому совпадению и вообще тому, что помнила мальчишку, но уже не было ни сил, ни страстей….
– Прикольно… Лиза, – у меня немного кружилась голова и покалывало ладони, – я пойду, увидимся, да?
– Конечно.

ЗИМНИЙ САД

Тюльпаны. Рисунок Яны Морозовой 13 лет с сайта www.gallart.ru

Мы встречались в зимнем саду. Он был прохладным, большим и совершенно пустым. Тропические деревья вырастали в нем невиданных размеров, с тяжелыми мясистыми толстыми листьями, стволы были крепкие и напитанные, лианы тугими, цветы яркими и полнокровными. Чудо природы имело вполне рациональное объяснение– сад примыкал к коридору, ведущему в боксы, поэтому в нем немного фонило. Мы сидели на деревянных скамейках, закутавшись в одеяла, и болтали ногами. Я уже потеряла вес и сосновые плашки больно чувствовались даже через одеяло и толстый халат. Чаще мы молчали. А потом Андрей вдруг мягко и тихо отвечал на какой-нибудь мой незаданный вслух вопрос. Это называлось «думать вместе»

– А почему это со мной? –думала я однажды в зимнем саду. На самом деле я думала об этом всегда, с первого дня, но теперь вопрос оформился, созрел и готов был вырваться наружу. Если бы я так не боялась его.
– Не почему, а для чего… – Андрей не дал мне задать вопрос вслух
– Для чего?
– Чтобы мы становились лучше. – он всегда в таких ситуациях говорил «мы».
– Как это может быть. Я плохая?
– Нет, ты – хорошая. Все люди хорошие.
– Почему?
– Потому что они как Бог
– Ты сумасшедший. Люди не могут быть как Бог. Тогда было бы только добро
-Нет, это ты глупая. Бог дал нам свободу.
– А зачем он нам дал жизнь? Чтобы мы сделали неправильный выбор?
– Нет, чтобы мы научились выбирать
– Почему – я? Чем я хуже других? Почему заболела я?
– Ты – избранная. Тебе повезло.
– И тебе повезло?
– И мне. Но я – другое.

К началу третьей недели моя новая жизнь устроилась, приносилась, стала размеренной и ритмичной, обросла ритуалами. Утром – кровь из пальца, днем облучение, потом несколько капельниц и зимний сад, вечером – обязательные полбокала красного вина. Нам говорили, оно связывает радионуклиды, но до сих пор мне кажется, что так нас держали в «форме»… Мама приезжала каждый день и никогда не плакала при мне, а в приемные часы я обнаруживала в холле больницы все новых и новых людей из разных кусков моей прежней жизни. Я смотрела на них, как глядят телевизионный сюжет, в который вдруг попадает сосед или кто-то из домашних. Разрешили привезти одежду и велели выходить гулять. Правда, с каждым днем, сил на сидение болтовню в зимнем саду оставалось все меньше, а вино действовало быстрее и крепче. В город пришли морозы, и о прогулках не могло быть и речи. Заглянувшая было в окно прошлая жизнь так и растворилась в морозной марле, не пробившись, не забрав меня и окончательно скрывшись по ту сторону телевизора… Пару раз она попыталась грубо и назойливо прорубиться пьяным Антоном, но только потревожила воздух и стекло.

Рисунок Дениса Шипова 4,5 года с сайта teremok.gorodok.net

Главными и настоящими людьми в этой жизни у меня были только двое: доктор Марина и удивительный мальчик Андрей. Марина оказалась честной и открытой. От нее я в подробностях знала, что происходит с моим организмом и к чему нужно готовиться, чего ждать и какие силы концентрировать в подчиненном болезни сознании. Андрей был странным, «тарковским» мальчиком … Он появлялся рядом, когда я было одна и незаметно, пылью, диким зверьком, светом ускользал как только наше общество тревожили. По виду он был сильно младше меня, но рассуждал с какой-то исключительной и книжкой мудростью, так аутичные детки из тишины своего мира вдруг изрекают знания и истины, несообразные их возрасту и воспитанию. Меня начинали готовить ко второму этапу.

БОКСЫ

Через зимний сад шел «страшный коридор». На самом деле он был обыкновенным больничным коридором и весь «страх» заключался в том, что приводил он к специальным боксам. Комнаты со стенами в метр толщиной и тяжелыми, задвижными дверями, которые через шлюзы закрывали вход, прилепились к старенькому кирпичному зданию радиологии со стороны леса, и были построены по последнему слову строительной техники и мер безопасности. В них проходил второй, ударный этап лучевого лечения. Мы его так и называли – «пройти боксы». Пациентов к этому этапу готовили долго, в первую очередь психологически. Трижды за этап, по одному разу в неделю, больной уходил на двое суток в этот коридор. Точно к опухоли подводили специальное оборудование. 48 часов предстояло лежать неподвижно. Прайс на разминку отекших мышц или нечаянное движение во сне был понятным и очевидным: внутренние ожоги. Избежать стопроцентно их нельзя было в любом случае, но многократно снизить было в воле пациента. Была бы она.

Вечером накануне первой процедуры мы опять сидели в зимнем саду, я старалась не смотреть в сторону коридора. Думать об отвлеченном не получалось и проще было говорить о том и тех, кому хуже, чем нам.

– Андрюш, почему дети умирают?
– Все умирают
– Я не про всех. Детей жалко. Им за что?
– Смерть не наказание.
– Ну хорошо, почему они страдают, они в чем-то провинились? – иногда меня начинала бесить его манера отвечать на такие вопросы
– Узнаешь потом
– Когда? Опять в той жизни? Они умирают в этой.
– Никто не может знать заранее, от чего спасет смерть
– Слушай, тебе что их не жалко? Нет?!
– Я их люблю
– Любить– значит жалеть
- Любить – значит верить

Утром Андрей меня не провожал, он вообще никогда не находил меня утром, когда в отделение движение, суета и люди. Мне дали маленький, пожелтевший от автоклавов халат на завязках, «стерильные» дерматиновые тапки, пакетик мелких сухариков и бутылку воды. Медсестра из отделения проводила до зимнего сада:

- Ну, иди. Там тебя встретят девочки из боксов
- А вы?
- Иди, там стерильно, не бойся
-
«Я как будто бы сталкер», – я слышала свои шаги, растягивая каждый из них, не боясь, но понимая, что вот она такая моя новая жизнь и нужно просто принять ее и сжиться. Быстрым шагом мне на встречу шел человек в темной одежде, через несколько мгновений я поняла, что это молодой священник

- Девушка, я заблудился, я из горбольничного храма.
- Благословите. Батюшка,– откуда-то изнутри, не из меня прежней вырвалась странная мне фраза и ладони сами сложились в лодочку, как я видела, делают старушки в церкви. Священник смутился – то ли тому, как высоко и нервно я почти выкрикнула, то ли тому, что понял, почувствовал, куда и зачем я иду.
- Бог благословит, милая, – он положил мне ладонь на темечко – иди, иди.
- Там же тупик, батюшка, – сообразила я…
- Ничего, Бог по силам дает, – ответил он невпопад и быстро пошел в сторону зимнего сада.

БЕРЕГ

– Пойдем, Лиза, идем – Андрей тряс меня за руку, смешно подергивая плечами и кусая губы
- Я не могу, оставь меня.
- Пойдем. Мы разбудим всех.
- Отстань, сончас. Я сплю.
- Где твоя уличная одежда?
- С ума сошел. Я до туалета еле дохожу.
- Надо, пойдем. У нас полтора часа.
На самом деле мне было все равно, лежать или вставать, идти или остановиться. Тошнота и боль не отпускали ни во сне, ни разговорах. Сил хватало на несколько шагов. Андрей одевал меня, поднимал и тащил из палаты, веса во мне почти не было, но зимняя одежда прибавляла лишние килограммы. «Битый битого в рай везет», – меня хватало на сарказм, последнюю из оставленных мне облучением эмоций. Лучи выжигали не только опухоль. Они жгли нервы и сосуды, слизистую оболочку внутренних органов и кровь. Они прожигали и высушивали душу. Обостряли обоняние и зрение, оголяли рецепторы и разрезали эмоции. Побеждая одно зло, они брали плату без скидок и приносили другое зло: не смертельное, но пожизненное.

У приемного покоя стояла старая праворульная Тойота с водителем.

Сосна. Рисунок с сайта teremok.gorodok.net

- Ты что? Где ты ее взял?
- Поймал. Ты ведь хотела, мы едем к реке и соснам
- Я тебе говорила?
- Ты вспоминала. Я почувствовал

Через двадцать минут мы были на обрыве, там, где шоссе плотно и по краю огибало обрыв большой замерзшей реки. Мы оба устали, и стояли, спинами осев на старую толстую сосну. Мы пытались упереться друг в друга плечами, но ставшая большой на пару размеров одежда мешала, комкалась в рукавах и проймах.
- Андрюх, слышишь снег? Меня папа учил слушать снег.
- Слышу…
– …Я не хочу больше лечиться.
– А что ты хочешь?
– Умереть. Мне больно. Я устала.
– Ты сказала глупость.
– У меня болит все. Мне сожгли слизистые. Меня тошнит и рвет почти без перерывов. Мне больно ходить, сидеть, спать, жить. Я боюсь третьего бокса. Я не могу так больше .
– Нужно бороться
– Кому нужно?
– Тебе и Богу
– Андрюша, Бог дал мне болезнь, от которой умирают. Значит это его решение.
– Глупость. Вся жизнь это болезнь, от которой умирают.
– Пусть наш Бог сделает со мной что хочет. Я не буду противиться. Я уйду.
– Бог привел тебя сюда. Он сделал свой выбор. Он дал тебе шанс и другую тебя.
– Бог злой?
– Бог милостлив. Слишком любит тебя, чтобы позволить погибнуть.
– Мое время еще не пришло?
- Бог знает…


КЛАРНЕТ

Как ни странно из третьего «бокса» я выползла на своих ногах. Я привыкла к боли, которая обняла все тело, каждую косточку, каждый сосуд. Боль стала моей улыбкой, моим дыханием, сущностью.. Так гриб-паразит подчинив симбиозу какую-нибудь ольху или рябину становится нутром и органом хозяйки. И она смиряется, приспосабливается, выдерживает, принимает плотью и существом этот крест, начиная уже хранить и ценить его. Я окончательно обжила свой новый мир…

Андрей не встречал меня как прежде, после двух первых «боксов» на нашей скамейке в зимнем саду. Не было его и на следующий день.

Через два дня Марина сказала, что, кажется, мы победили. Опухоль визуально исчезла, анализы показали мощный прогресс, и остается недолгий последний этап облучения, который закрепит успех. Если все будет «правильно», то «мы получим ремиссию»– Марина сияла и была совсем не похожа на взрослого доктора.

Между широкими рейками скамьи в зимнем саду лежала записка, на клочке из истории болезни. «Иди на чердак»– неестественно красивые буквы были написаны точно по строке. Я никогда не видела его почерка, но внутренним знанием понимала от кого и кому….

Чердак был теплым и сухим. Мы там бывали несколько раз, однажды пытались расколоть кокос, который передал кто-то из моих читателей, потом уходили болтать, когда в зимнем саду была генеральная уборка и комиссия облздрава. В дальнем углу, под круглым похожим на самолетный люк окном сидел Андрей. Он был в черных брюках и пиджаке, белой накрахмаленной рубашке с расстегнутым воротом, который чересчур свободно облегал его худую шею, но без носков и в больничных тапках с номерком на внешней стороне. У его ног лежал раскрытый чемоданчик, с какими-то черными трубками

- Что это?
- Кларнет
- Зачем? Почему ты в костюме?
малолетка не ответил, но стал медленно и отрешенно доставать черные трубочки, собирая из них инструмент, подгоняя детали, закручивая какой-то железный ободок
- Трость надо размочить, – он вынул изо рта золотистую щепочку и вставил ее под железный ободок.
- Ты умеешь играть?
- Каждый из нас умеет все. Просто мы не верим.
Он встал под круглым окном так, что в потоке пыльного живого света была пронзительно видна вся его худоба и неестественная утонченность, а оттопыренные уши стали совсем прозрачными и розовыми как тонкая слюда. Кларнет звучал женским, грудным и чистым, голосом.
- Это «Северная звезда», – мальчишка отнял мундштук от бледно розовых, болезненно перламутровых губ. – Но она с Востока.
- Где ты был, Андрюш, почему мы здесь, сегодня какой-то праздник?
- Ага, праздник. Люди забыли: каждый день начинается в праздник.
- Андрюш, без метафор, где ты был?
- Я отмечал День Любви.
- Что это значит?
- Люди потерялись, потому что забыли День Любви.
Он заплакал, не рыдая, не вздрагивая, не дергая своей смешной тонкой шеей. Он плакал глубоко и чисто, слезы катились по его мальчишескому носу, падали на тыльную сторону скрещенных ладоней, на чемоданчик и больничные дерматиновые тапки.
Андрюх, все хорошо, это лучи, просто лучи, ты понимаешь? Нас предупреждали, это пройдет, Андрюха.

День рождения. Рисунок Вики Кудрявцевой 8 лет с сайта teremok.gorodok.net

Через месяц меня стали готовить к выписке. Каждый день приезжали друзья, родственники, иногда даже не очень близкие люди, и я проводила с ними все свободное от процедур время. Боли с каждым днем становились меньше, я просила приносить мне газеты, журналы и рассказывать последние сплетни журналистской тусовки. Перед выпиской Марина вопреки всем правилам предложила мне на пару часов в день ходить на работу в редакцию, не дожидаясь окончания амбулаторного лечения. Я слышала, как ее поздравляли коллеги, да и сама всякий раз ловила одобрительные улыбки докторов отделения, словно это я, а не Марина справилась с моей болезнью.

После той встречи на чердаке с Андреем мы виделись редко. Я появлялась в зимнем саду на несколько минут, вырванных из свиданий с друзьями. Но и эти минутки, если мне удавалось обнаружить Андрюху, были для меня кислородной подушкой, и смыслом, и воздухом и светом. Я забежала в зимний сад за час до выписки. Мальчишка сидел на своем краю скамейки, наклонив голову на плечо и обняв худенькие колени. Он смотрел на меня своими недетскими, пронзительно добрыми глазами, спокойный и мирный, встречая взглядом каждый мой шаг. Он был бы похож на ворона, мудрую от рождения птицу, если бы только ворон был облачно серым и таким невыносимо живым.

– Андрюш, знаешь, я поняла, как люди становятся живыми…
– Хочешь меня о чем-нибудь спросить вслух?..
– Тебя спасут?
Он улыбнулся и стал совсем прозрачным, так что свет, казалось, проходил через ключицы, оттопыренные уши, редкие волосики, преодолевшие яд химий и облучения, смешивался с малиновыми черточками на тонкой шее, и отражался в серых его глазах.
– Разве ты не поняла?
Тонкими, но сильными пальцами кларнетиста он обхватил мою голову и поцеловал меня в лоб.
– Как мне тебя искать?
– Я всегда здесь.
– Андрей, кто ты?
– … у тебя все будет хорошо. До свидания.

Больше я никогда не видела его. Он не оставил ни телефона, ни электронной почты. Через год я уговорила Марину посмотреть координаты в историях болезни. Марина позвонила мне вечером и сообщила, что на 1 м этаже, да и вообще во всей больнице в последние годы не лежал человек такого возраста и имени. Я приехала на следующий день, говорила с врачами, медсестрами и нянечками, которые помнят не только каждого пациента нашего «долгоиграющего» отделения, но и-то кто к кому приходил, что любил поесть и как переносил процедуры. Никто не помнил Андрея…

– Ничего, дочка, так бывает после лучей-та. Эта у тебя пройдет. Пройдет. Все хорошо, – провожала, гладя меня по спине и плечам, нянечка тетя Ира. Я запнулась о свернутую под порогом тряпку, и вдруг, в отражающем темном стекле двери боковым зрением увидела тонкую шею, контур лысой головы с оттопыренными ушами… «Андрей!» – коридор был пуст…

… тихая, мирная радость осела солнечным теплым комочком где-то внутри – «между солнечным сплетением и кожей» …
Вот ты какой, Ангел-хранитель, – я поняла это очень просто и спокойно…

2-е сентября, 2006 год, Москва.

Читайте также:
О нас. Общая информация.
Как помочь? Виды помощи.
Ваша кровь может спасти жизнь
Рассказ волонтера
Миссионерские концерты. ШДП поет для обитателей больницы.
Художественный кружок в больнице
Контакты

Следите за обновлениями сайта в нашем Telegram-канале